Как шахматные, плотно набитые чёрные фигуры, расставлены по городу мешки. В мешках - мусор. Старые травы, листья. Год назад они только собирались появиться на свет, а в мешки гребли предыдущих. Теперь новые сами стали предыдущими.
В городе уборка. В городе голоса. Такие отчётливые, что ты у себя в комнате при открытом окне ясно улавливаешь фрагменты посторонней жизни. Особенно хорошо разносятся шаги и голоса в темноте. Голоса поднимаются вверх и смотрят на людей с высоты птичьего полета. Голоса летят за своими проходящими по улице людьми...
На смену вечерним приходят голоса ночные. Где-нибудь обязательно с той стороны дома, на которой все люди легли спать. И хотели бы в этот час именно спать. Но голоса не дремлют! Они расположились в глубине двора, на невидимой скамейке. И отчётливые фрагменты посторонней жизни так однообразны и предсказуемы, что невольно думается: хорошо бы смести метлой все эти голоса, туго набить чёрный мешок, погрузить и увезти на какую-нибудь надёжную свалку. Диких завязать двойным узлом, бешеных - морским. Голоса самые громкие, состоящие преимущественно из междометий, сразу отправлять на переработку. Говорят, что из одного такого голоса можно сделать три футболки без надписи, пять пар капроновых колготок и тысячу зубочисток.
Но нельзя смести метлой ночные голоса в чёрные мешки. Уж и выли они в глубине двора, уж и заходились ненатуральным смехом. Кого-то звали. Или кто-то звал. Такие голоса живут каждую свою минуту так, будто она висит в пустоте, и никакого ДО перед ней не было, и ПОСЛЕ тоже не будет. За неё мёртвой хваткой и держись.
Внезапно голоса замолчали.
Считается, что в большом городе не может быть полной тишины. Но изредка всё-таки она бывает. В тот миг, когда перестают завывать и перекликаться во тьме нехорошие ночные голоса.
Спящая сторона дома повернулась на другой бок. И была тишина. И ещё тишина. Ещё и ещё была тишина...
Вдруг! Очень слаженно и верно, с широким степным чувством голоса грянули хором:
И снится нам не рокот космодрома,
Не эта ледяная синева,
А снится нам трава, трава у дома,
Зелёная, зелёная трава.
А трава-то и правда возле дома уже выросла. И зелёная. На газонах, избавленных от прежней травы.
Хор перевёл дух и грянул на бис:
И снится нам не рокот космодрома,
Не эта ледяная синева,
А снится нам трава, трава у дома,
Зелёная, зелёная трава.
А минуту спустя - чтобы все местные жители расслышали наверняка - повторили голоса про рокот, синеву и траву снова. И в этот раз как будто тосковали они. Как будто прежних, бешеных и диких, увезли в чёрном мешке. А то, что мы приняли за тишину, на самом деле было молчанием. И в этом молчании росли голоса новые. После молчания всегда получается что-то другое. Может быть, даже зелёное. Как трава у дома.