Это была одна из моих самых первых аудиозаписей, сделанных по программе «устная история». Тридцать лет назад, 14 февраля 1995 года я взял интервью у бывшего Первого секретаря Московского горкома КПСС Николая Егорычева.
Когда-то ему подчинялась вся советская столица вместе с областью, поэтому выражение «хозяин Москвы» в заголовке статьи – это совсем не преувеличение.
Я ездил к нему два дня подряд и каждый день мы беседовали часов по пять. Потом приехал ещё раз спустя месяц вместе с фотографом Главархива Москвы Василием Мариньо.
В первые два дня мы говорили о грандиозном строительстве в столице в 60-е годы, о создании мемориала «Могила неизвестного солдата»; об отношениях хозяина дома с Брежневым и о его работе послом в Афганистане, когда оттуда уходили советские войска.
Очень много Николай Григорьевич рассказывал о Никите Хрущёве, при котором он работал секретарём Бауманского райкома партии, а потом и возглавил всю столичную парторганизацию. Когда я включил свой магнитофон, его самая первая фраза вообще была такая: «Вот за этим столом (он показал на огромный круглый стол в гостевой комнате) мы собрались и впервые стали строить планы - как нам сместить Никиту с его поста».
Егорычев рассказал мне много живописных подробностей о том времени. Как маршал Жуков спас Хрущёва, когда члены Политбюро устроили против своего Первого секретаря заговор. И о том, как тот потом «отплатил» маршалу за своё спасение. О знаменитой скандальной выставке московских художников в Манеже, после которой Никита Сергеевич приказал исключить всех её участников из партии и из Союза художников.
А в третий свой приезд я попросил моего визави вспомнить подмосковную деревню, где он родился и вырос. И это был самый интересный рассказ Николая Григорьевича.
Некоторые подробности крестьянской жизни в 30-е годы он описывал очень детально. На какие-то мои вопросы отвечал: «Вот подождите, скоро выйдет книга моих мемуаров, я там про этот эпизод рассказал, не хочу повторяться».
Поэтому я позволил себе небольшую компиляцию. Основная часть того, что вы прочитаете – это расшифровка моей фонограммы 1995 года. А отдельные детали, дополняющие её, я заимствовал из книги Николая Егорычева.
Наберитесь терпения – рассказ его будет длинным.
И конечно, здесь, как и во всех моих публикациях – очень много фотографий.
- Строгино - типичная подмосковная деревня, хотя на некоторых старых картах написано, что это сельцо. Деревня – это там, где стоит церковь, а сельцо – где есть только часовня. У нас церковь Параскевы-пятницы когда-то давно была, но её сожгли поляки ещё в XVII веке.
Осталась часовня, которая стояла посреди деревни. Хорошая часовня, огороженная металлической оградой – её разрушили перед самой войной и из кирпичей построили магазин.
Мой отец интересовался – откуда произошло название Строгино? Он предполагал, что после весеннего разлива в низинах на заливных лугах оставалось много рыбы, которую местные жители не ловили, а просто били острогой.
Вторая версия у него была такая, что наша деревня древнее, чем сама Москва. И ещё до того, как на эти земли приехал из Киева Юрий Долгорукий, здесь проходил путь «из варяг в греки». Ведь недалеко река Сходня впадает в Москву-реку. И именно в этом месте мог стоять сторожевой пункт – острог. Тем более, что деревня наша стоит на высоких холмах, с которых далеко видно, и здесь наши предки могли охранять важный торговый путь с севера на юг.
- Я думал, что острог - это тюрьма.
- Нет, первое значение этого слова – поселение, окружённое заострёнными бревнами. Такая небольшая крепостица.
Деревня Строгино была сравнительно большая, 255 дворов. Я хорошо помню эту цифру, потому что в 1928 году пошёл в школу и вместе с учителем мы проводили такую импровизированную перепись населения окрестных деревень.
Земли у крестьян было не очень много, но земля была хорошая. В основном, супесь. Её удобряли, и картошка вырастала на тех землях просто замечательная, чистая, ни одного пятнышка! Легкие почвы, добросовестная обработка земли, забота о семенном фонде и никакой химии. Строгинская картошка славилась на всю Москву. Хорошие урожаи были капусты, моркови, свёклы – всё это шло на продажу в столицу. Огурцами почему-то мало кто из наших торговал, сажали разве только для себя.
Было большое стадо коров, у всех имелась своя бурёнка, да порой не одна. Вечером они возвращаются с пастбища, одна краше другой – у каждой вымя полное молока чуть не до земли висит. Молоко и творог тоже продавали в Москву. И мясо продавали, у всех было много овец, телят. Некоторые жители занимались извозным промыслом и содержали большое поголовье лошадей. И кроме того у многих, в том числе и у нас, была своя лошадь. В каждом дворе обязательно имелся поросёнок, его несколько месяцев растили, а потом под зиму закалывали – и мяса хватало на весь год.
- А вообще мяса много ели? Какое меню было в семье?
- Нет, мяса раньше ели немного. Меньше, чем мы едим сейчас. Первое старались делать с мясом, допустим щи из кислой капусты со свининой или борщ. Кашу гречневую с гренками (так у нас называли пережаренное сало). Но чаще простую картошку с капустой. Капуста в бочке обязательно была в каждом доме. Грибов мы, мальчишки за осень собирали на хороший бочонок. В окрестностях Строгино было очень много опят, попадались и грузди – всё это солили на зиму.
Молоко, творог, сметана.
Яйца ели скромно, далеко не каждый день. Пироги пекли – с капустой, с грибами, с рыбой, с рисом. Но рис и другие крупы считались дорогой едой, деликатесами, их из города привозили.
Земля принадлежала сельской общине.
Но семьи ведь развивались: рождались и вырастали дети, умирали старики, - и каждые несколько лет все поля снова делили между едоками. До революции землю выделяли только на лиц мужского пола, а потом стали давать и на женщин.
Причём, во время этих переделов было много недовольных. Допустим, кто-то лет пять занимается своим наделом, ухаживает за ним, удобряет. А сосед за землёй совсем не следит, и она у него начинает плохо родить. Смотришь – при очередном переделе ленивому достался хороший кусок, а работяге – заброшенная пустошь. Несправедливо! И все всегда переживали, кому что выпадет.
Поэтому землю делили по разрозненным кускам. Где-то она была плодородная, а где-то не очень. А в среднем – у всех более-менее одинаковая. Допустим, после смерти отца, я помню, у матери было три разных поля. И ещё рядом с домом был большой участок под огород.
На одном небольшом поле мы выращивали рожь. Её молотили, сушили, возили в деревню Павшино на мельницу и из этой муки пекли чёрный хлеб. Ближе мельницы не было. Везли туда два-три мешка ржи, назад – мешок муки, на зиму его хватало. Хлеб каждая семья пекла свой, в Москву за ним не ездили. Бывало, кто-нибудь печёт хлеб, и такой запах по всей деревне идёт вкусный.
На зиму для скотины все дворы заготавливали сено - косили траву на заливном лугу между Строгино и деревней Троице-Лыково. Трава там вырастала в рост человека. Сейчас тот луг весь покрыт водой, на его месте – Строгинский залив.
Но нас туда пускали только на несколько дней в году. Потому что в шести километрах от него на Ходынском поле были казармы, а рядом с ними полигон. Он так и назывался "Военное поле", потом его переименовали в "Октябрьское поле". Там постоянно проходили учения воинских частей, и с этого полигона снаряды летели как раз в сторону нашего заливного луга. Поэтому по периметру там ходили солдаты и отгоняли всех посторонних.
Но сколько мужики могли вручную накосить за четыре-пять дней? Конечно, сена не хватало на всю зиму, и приходилось закупать его на стороне – ездили за ним в Истру и даже в Волоколамск, это, считай сто вёрст...
- Сено привозили сообща на всю деревню?
- Нет, каждая семья покупала самостоятельно. Когда отец умер и всё хозяйство легло на руки матери, я с ней и старшим братом поехали за сеном куда-то очень далеко. Два воза мы тогда привезли для нашей скотины.
- А отец отчего так рано умер?
Простудился в феврале 1921 года и на девятый день умер от крупозного воспаления легких. Прожил всего 39 лет. Отец был грамотный и очень уважаемый человек в деревне, заботливый семьянин, мечтал построить хорошее собственное жильё - мы ведь жили в доме его родителей. Мой дед по материнской линии не раз предлагал ему:
– Григорий Сергеевич, ну давайте я вам дом построю. У меня и лес свой есть, я вам его подарю.
– Нет, я построю сам.
- Ну ладно, не хотите даром, я вам его как бы продам, а потом вы мне заплатите.
- Нет, я сам.
И действительно, загодя привез хорошие крепкие брёвна, после его смерти они так и остались гнить у нас во дворе под открытым небом.
Матери же не до строительства было. С врождённым пороком сердца какой из неё работник? На руках шестеро детей: старшей, Клавдии – двенадцать лет, мне – неполных десять месяцев. И престарелые родители отца. А впереди голодное лето 1921 года.
Клава мне позже рассказывала: «Гроб на столе стоит, мать плачет, никаких запасов в доме нет. Потом нашли в подвале несколько мешков семенной картошки. Это отец засыпал ее туда осенью – позаботился!»
Как мы выжили? Хорошо, остались земля, лошадь, корова, птица, семена, помогли отцовские связи в Москве – наши клиенты, покупавшие у нас молоко и овощи. Но главное – родня, поспешившая на помощь.
- Он был местный?
- Да, коренной строгинский. А мать – из деревни Митино, это в одиннадцати километрах от Строгино. Богатая была деревня, крупнее нашей. У матери тоже была большая семья: четыре мальчика и три девочки. Она была самой младшей.
И знаете, какие строгие правила были по выбору женихов и невест. Старались брать в жёны или мужья таких, про кого всё было известно – что за семья, трудолюбивая ли, дружная ли. Моя мать, например, знала практически всех не только из своей деревни, но и из соседних: из Тушина, Спаса, Мякинина и даже из самой дальней, Рублева. Потому что у всех в округе было очень много родственников, сватов, кумовьёв. И не только у матери, но также у её многочисленных подружек.
К ней, допустим, сватался учитель из митинской начальной школы Александр Николаевич Абрамов – он потом был директором средней школы в Тушино, где я учился.
Хороший, добрый и очень достойный человек. Руководил церковным хором в Рождественской церкви, которую построил мой дед Семен Тарасович Тарасов.
И деду этот Абрамов очень нравился, но выбор он оставил за дочерью. Но та не решилась связать свою жизнь с городским «чужаком»: в деревне не знали его корней. И мать ему отказала. А потом как-то раз приехала по делам из Митино в Строгино и встретила здесь моего отца.
И с парнями было точно так же. Наши строгинские женихи старались не родниться с Троице-Лыковскими девушками. Говорили: «Там невесту не надо брать. Надо ехать в Тушино, в Павшино, или ещё куда. Но только не в Троице-Лыково!»
Почему так считали? Потому что это было крепостное село бояр Нарышкиных. А Строгино, Тушино и Щукино — это государственные (царские) деревни. Уровень развития людей в них сильно отличался, там не было такого проявления крепостничества, которое наложило свой отпечаток на многие поколения.
Барское притеснение и унижение людей сказывалось на их состоянии, на чувстве собственного достоинства, на генетике. Вот даже мы, мальчишки, четыре класса учились в строгинской начальной школе, а потом переходили в школу-шестилетку в Троице-Лыково. Так наши строгинские ребята все учились значительно лучше, чем тамошние. Троицкие были все какие-то забитые, туповатые, неинициативные.
- Николай Григорьевич, а вот вы упомянули, что ваш дед построил церковь. Это как?
- Он был зажиточным крестьянином, владел лесным участком возле деревни Митино и вместе со своими четырьмя сыновьями поставлял дрова в Москву. Имел одиннадцать постоянных покупателей, и ещё дровами деда топили печи в Кремле и во дворце княгини Разумовской. Деньги он получал один раз в год с каждого клиента.
Дед поставлял брёвна и доски также и для отделочных работ в храме Христа Спасителя, за что был награжден Большой медалью. Я её хорошо помню, потому что не раз держал в руках.
В сорок шесть лет Семен Тарасович тяжело заболел и уже не вставал с постели. А в соседнем селе Рождествено был источник, он и сейчас там есть, его называют «святой источник». И вот дед попросил свою жену: «Сходи-ка ты в Рождествено, принеси из источника воды и окати меня ей. Если останусь жив, обещаю — построю рядом с чудотворным родником каменную церковь!»
Та принесла, он разделся, вышел во двор — и моя бабушка вылила на мужа ведро этой ледяной воды, хотя была зима, мороз. Дед спал три дня, а потом вдруг, к удивлению всех, выздоровел. И после этого выполнил свое обет и построил в Рождествено каменную церковь взамен бывшей там старой деревянной.
Материал для строительства взяли от развалившейся шатровой церкви Андрея Стратилата в ближайшей деревне Спас. А всё внутреннее убранство купили за счет хозяина текстильной фабрики, что была около села Путилково.
Когда в 1930 году началась борьба с «религиозным дурманом», пришла очередь и этой церкви. Из-за нее умер один из сыновей деда – мой дядя Василий Семенович Тарасов. На собрании в колхозе «Заветы Ильича», где председатель сообщил о закрытии деревенской церкви, дядя сказал: «Граждане, может, нам храм-то не сносить? Ведь рядом кладбище, там наши предки похоронены, кто будет за могилами присматривать?»
За эти слова он был осуждён по 58-й статье за контрреволюционную агитацию и получил пять лет ссылки в Архангельскую область. Через четыре года дочь поехала туда проведать отца. Нашла его еле живого в глухом лесу, где тот гнал древесный уголь. Там Василий Семёнович и умер у неё на руках от истощения.
Церковь, однако, в тот год не тронули, и какое-то время она действовала. Но потом её всё равно закрыли, и там разместили какую-то артель металлистов. Те хотели что-то перестроить в церковных подвалах, но как ни долбили фундамент, камень-песчаник не поддавался. Вот как раньше строили!
Снова открыли церковь только недавно. Сейчас она восстанавливается, начинает действовать, и я расцениваю это как своего рода памятник моим предкам. Там крестили моего внука и двух правнуков...
Не только дед Николая Егорычева дал денег на строительство Рождественской церкви, другие жители деревни Митино тоже поспособствовали, храм строили «всем миром». Но инициатива, действительно, исходила от Семёна Тарасова, именно он внёс самую крупную денежную сумму.
В 1939 году церковь закрыли и превратили в коровник.
Из икон сделали настил пола и кормушки для скота. Но богобоязненные деревенские женщины отказались выходить работать на ферму, пока из неё не будут убраны святые лики. Старый деревянный храм тоже разобрали на доски. В здании приходской школы устроили сельский клуб.
Чего только не было при советской власти в митинском храме. Коровник, птицеферма, колхозный склад, механическй цех. В алтаре устроили раздевалку; придел Святителя Алексея превратили в свалку мусора и нечистот. Хотели даже сделать из колокольни водонапорную башню.
Вот я тут изобразил карту-схему – где располагались деревни, упомянутые Николаем Егорычевым в его рассказе. Я наложил их на современную карту этого района, чтобы вам, уважаемые читатели, было легче разобраться.
Потому что нынешние названия, например, «Митино» или «Павшино» находятся не совсем там, где когда-то стояли исчезнувшие деревни.
Вы можете увеличить изображение, если захотите поточнее определить, местоположение этих древних топонимов на карте.
- Николай Григорьевич, а какая природа была вокруг?
- Отец мне рассказывал, что до Первой мировой войны вокруг Строгино были густые леса. И ещё во времена моего детства их было много, и эти девственные вековые леса тянулись до самой деревни Рублёво. Там водилось много зверья: лисы, куропатки, а зимой мы оттуда слышали даже вой волков.
Москва-река до строительства канала «Москва-Волга» была неглубокая и очень чистая. В ней водились лещ, судак, щука. Я очень любил ловить рыбу и смотрел не на поплавок, а на крючок. Такая прозрачная была вода, что прекрасно было видно, как рыба подплывает к крючку, осторожно трогает червячка – тут уже не зевай, резко подсекай – и рыба у тебя в руках!
Берега были песчаные, и песок тоже был очень чистый. Пляжи тянулись вдоль всей реки, а самые широкие – по обеим берегам у деревни Щукино. Одним из промыслов строгинских мужиков было возить зимой песок на московские стройки. Песка они добывали много, но по весне эти пляжи река снова намывала – как будто и не брали отсюда ничего.
Напротив Щукино река была мелкая, её легко переходили вброд, вода даже до пояса не доходила. Через этот брод мы со старшим братом раз в неделю ходили в баню.
- В какую же? И как туда добирались?
- В Покровском-Стрешневе был трамвайный круг, конечная остановка трамвая № 6. Это был один из двух самых старых московских маршрутов. Сюда ходила сначала конка, потом паровой трамвай, ему на смену пришёл электрический, а маршрут оставался неизменным: «Петербургское шоссе –Брестский вокзал».
- Брестский – это современный Белорусский?
- Да, но ещё раньше он назывался Смоленским и Александровским вокзалом, потому что дорога на Смоленск называлась Александровской железной дорогой.
Потом маршрут № 6 продлили до Триумфальной площади, затем до Охотного ряда, а с 1907 года даже до Сокольников – это считай, трамвай от самой северо-западной границы Москвы пересекал половину города до другой его окраины, северо-восточной.
В 1936 году трамвай № 6 от Белорусского вокзала сворачивал на Лесную улицу и по 3-й Тверской-Ямской шёл в центр через Оружейный переулок. Там были бани, они так и назывались – «Оружейные бани». Полдня у нас на это уходило.
И ещё через щукинский брод мы с мальчишками переходили, когда родители нас посылали покупать керосин. Самая близкая керосинная лавка была в усадьбе Покровское-Глебово. До неё нужно было идти четыре километра. А бидон тяжёлый, на 20 литров. Одному пацану не дотащить, поэтому ходили по двое. Вешали бидон на палку, палку – на плечо и вперёд! Для нашей семьи керосин принесём, потом уже с другим бидоном снова в Покровское-Глебово идём – приносим керосин для семьи соседского мальчика.
- Электричества тогда в Строгино ещё не было. Дома освещались керосиновыми лампами «Молния». Их вешали под потолком, и они много света давали. На стол ставили керосиновую лампу поменьше. Ну, и свечи, конечно, были на всякий случай. Обед готовили тоже на керосинке. Примусы не любили, они считались очень опасными. А керогазов тогда еще не было.
А спали на чём? Помню в школьном учебнике истории была картинка – бедные деревенские дети спят на каких-то лохмотьях, и тут же в избе телёнок с козой.
- Нет, это чепуха! У нас в деревне в каждом доме было по две-три перины. А простые матрасы мы набивали соломой, причем, часто ее меняли — это было гигиенично. Простыни шили из такой грубоватой льняной ткани. В домах у всех было чисто, уютно. Не было ни вшей, ни тарканов.
- Медицина?
- До колхозов никаких медиков у нас не было. Если кто заболевал, его везли в Кунцево, там была больница. Еще одна больница была в Рублёво, но она считалась ведомственной и принимала только в экстренных случаях – аппендицит или серьёзная травма, когда нужна операция. И иногда, если что-то сложное, обращались в Боткинскую больницу, она была ближайшая
Рожали как правило, дома. Какие-то акушерки помогали, я уж не знаю, имели они медицинское образование или нет. Но не помню ни одного случая, чтобы у нас кто-то умер при родах. Тем более, что женщины до последнего момента занимались физическим трудом, у них не было таких патологий, которые сейчас есть.
Фельдшер с помощником появились в деревне в середине 30-х годов. Но они оказывали только первую помощь. От простуды лекарство дать, нарыв удалить или перевязать палец при травме, на зуб что-то положить. Но не лечили.
- А пьяницы были в Строгино?
- Ну, как же без них, были, конечно. Но немного – из 255-ти дворов, может быть, имелось десятка полтора семей, где мужчины пили крепко. В деревне были три больших улицы: Набережная, Центральная и Колхозная. Центральную между собой мы именовали «серёдкой», Набережная – это был «край», а Колхозную прозвали «балахня». Вот там, на этой «балахне» почему-то все пьяницы и обретались. И к тамошним жителям у остальной деревни было такое отношение, что они люди чуть ли не второго сорта.
Но вообще-то наша деревня не считалась бедной. Две лавки, чайная и даже свой трактир. Потом открыли магазин, который – я уже говорил – построили из кирпичей бывшей часовни Александра Невского. Имелись две кузницы. И даже своя пожарная дружина.
Ещё в Строгино была четырёхклассная школа. Учились мы там в две смены, в каждом классе было человек по двадцать пять. Всего – около сотни ребятишек. Две учительницы, потом третью добавили. Одна из них была просто замечательная – Вера Васильевна Игнатьева. Её даже посылали как лучшую учительницу Московской области на практику в Швецию.
Помню, она как-то на уроке сказала: «Все семьи делятся на дружные и недружные. Вот у Коли Егорычева семья – дружная. У них отец рано умер, им было очень тяжело, но они выстояли и сейчас живут не хуже других. Потому что каждый из них что-то полезное делает в семье. Они все трудятся. А в других семьях совсем иная обстановка. Там все ходят оборванные, грязные, голодные. Почему? Да потому, что семья недружная, не умеет и не хочет работать».
Вот так нас воспитывали.
В пятый и шестой классы я уже ходил в школу в Троице-Лыково. А потом пошёл учиться дальше в школу-десятилетку в Тушино…
Взглянем на старые фотографии.
Аэрофотоснимок конца 30-х годов. В центре хорошо видна раскинувшаяся вдоль берега деревня Строгино с её тремя улицами. Слева от неё прямоугольник неправильной формы – это птицефабрика, но она не принадлежала колхозникам, а была государственной с дирекцией в деревне Кунцево.
Ниже – поля, засеянные различными овощными культурами. Ещё ниже – деревня Троице-Лыково. Широкая дорога от неё до Строгино. А справа от этой дороги – тот самый огромный пустой заливной луг, граничащий с Москвой-рекой, на который крестьян не пускали солдаты.
Справа за рекой лежат деревни Щукино и Хорошёво. Это уже территория Москвы, и видно, что столица в этом месте интенсивно застраивается. Но белая полоска огромного щукинского пляжа всё ещё хорошо видна на снимке. А сама река, прежде чем свернуть от Строгино направо по течению в сторону города, коротким «язычком» уходит вверх, на север. Это самый конец канала имени Москвы, его шлюз № 8, который принёс в столицу волжскую воду.
А вот снимок и самого Строгино. Видно, что деревня в несколько рядов вытянулась вдоль реки. На берегу небольшая пристань - похоже, это снимок более позднего времени, возможно, 60-х годов, сделанный с вертолёта. Несколько винтокрылых аппаратов Ми-1 как раз в то время базировались на Тушинском аэродроме ДОСААФ.
А на этой цветной фотографии виден и сам этот аэродром – огромное зелёное поле справа за рекой. Рассказ про него будет дальше. Это вид на Москву-реку от деревни Щукино. Домики на переднем плане – её южная окраина. Песчаный обрыв в левом нижнем углу снимка – тот самый пляж и брод, про который рассказывал Николай Егорычев. А сама деревня Строгино – на горизонте, за деревьями.
Поле, где потом устроили аэродром, не засевали. Там протекала маленькая речка Химка, росла густая трава, и местные жители переправляли на это природное пастбище свою скотину.
На снимке паром, на котором строгинские крестьяне перевозят через Москву-реку лошадей. Тянуть толстый канат доверили мальчишкам, которых родители отправили «в ночное». А те и рады – картошка из костра, разговоры всю ночь. Свобода!
Можно было обойтись и без парома. Рядом с ним оборудовали лёгкий наплавной мостик, по которому в Тушино ходили люди.
Вот на старой карте обозначены и паром и этот мостик.
По нему Коля Егорычев ходил в тушинскую школу-десятилетку. Утром туда, после обеда обратно. В дождь и метель пешком. Зимой - прямо по льду. И так каждый день в течение четырех лет.
А вот ещё одно фото, но немного ниже по течению реки, напртив деревни Щукино. Это уже снимок начала 50-х годов.
Когда при строительстве канала дно углубили, щукинский брод исчез. Из Строгино приходилось добираться до городского берега летом на речном трамвайчике или на катере, а зимой – по замёрзшей реке.
Но в весеннюю распутицу ходить по непрочному льду было опасно, и для строгинских жителей московские власти устраивали вот такую понтонную переправу. Идти по ней было страшновато, при сильном ветре по реке шли волны и вся конструкция раскачивалась и «играла» под ногами. Приходилось крепко держаться за перила.
На снимке видно, что противоположный берег всё еще не застроен, но уже возведено большое здание Шестой клинической больницы, специализирующейся на лечении пострадавших от лучевой болезни. Рядом Курчатовский институт, ядерный реактор, Институт неорганической химии, Институт биофизики и другие научные центры, связанные с атомной энергетикой.
Облучённых больных в 50-е годы было достаточно, вспомним фильм «Девять дней одного года». Потом сюда же стали привозить рабочих с завода "Маяк" в Челябинске, с аналогичного предприятия в Томске. Периодически в Шестую больницу доставляли облучённых подводников.
Понтонную переправу наводили каждую осень до 1980 года, пока рядом с ней не построили длинный и красивый Строгинский мост.
На этом месте я заканчиваю первую часть рассказа Николая Егорычева о деревне Строгино.
Вторую часть – не менее интересную – вы можете прочитать ЗДЕСЬ.