Чувство вины живет во мне с тех пор, как я впервые вошла в их дом — здание сталинской постройки с высокими потолками и запахом щей. Двадцать лет назад я была девочкой, которая хотела понравиться родителям своего Миши, и понравилась, но какой ценой? Очевидно, пожизненным рабством, выплатами по кредиту благодарности, которые никогда не закончатся.
— Спасибо, Петр Андреевич, правда, не стоило, — я держу в руках коробку конфет, которую свекор принес для внуков. Это ритуал: он приносит сладости, я благодарю, он отмахивается — мол, это мелочи, а я должна сказать, что нет, не мелочи. Вечный танец признательности.
— Да что там, Алиночка, — он улыбается снисходительно, седые усы топорщатся. — Для внуков ничего не жалко. А ты сама-то чего бледная такая? Работаешь много? Отдыхать надо.
Беспокойство в его голосе кажется искренним, и это самое сложное. Я знаю, что он действительно заботится — по-своему. Но его забота душит, как слишком тугой воротник.
— Работа, дети, дом, — улыбаюсь я, разворачиваясь к плите. — Чай будете?
— Буду, куда ж я денусь, — смеется он, и мне кажется, что в этой фразе больше правды, чем он сам понимает.
Петр Андреевич сидит за столом, рассказывает мне новости с первого этажа, где живет вечно недовольная Зинаида Петровна («Представляешь, опять жаловалась на шум, а у меня всего-то телевизор работал!»), а я киваю, разливаю чай, ставлю конфеты на блюдце — золушка на вечном дежурстве.
— Мишка на работе? — спрашивает он между делом.
— Да, совещание важное.
— Важное, — хмыкает Петр Андреевич. — Что может быть важнее семьи?
И я не отвечаю — не говорю, что иногда это может быть работа, от которой зависит, будет ли у этой самой семьи еда на столе. Приучена молчать. Воспитана быть хорошей невесткой.
В комнату влетает моя Юлька, шестнадцать лет, в наушниках и в своем мире.
— Привет, дед, — кивает она, мимоходом чмокая Петра Андреевича в щеку, и тянется к конфетам.
— Дед! — доносится из коридора голос девятилетнего Кирилла. — А ты обещал мне на выходных в зоопарк!
Петр Андреевич расцветает. Для него мой сын — это словно его сын, его наследник, продолжение фамилии. Порой мне кажется, что он помнит о моем вкладе в появление Кирилла только когда нужно указать, кто должен приготовить ребенку обед.
— Соскучился по деду? — Кирилл уже на коленях у Петра Андреевича. — А я тебе кое-что принес...
И он достает из кармана старого пиджака пятисотрублевую купюру. Кирилл благодарно прижимается к деду, а я в который раз думаю: это любовь или покупка? Каждый подарок, каждый поход в зоопарк, каждая игра — всё потом становится валютой, которой он оплачивает мое время, мое внимание, мое раболепное уважение.
— Петр Андреевич, может не надо деньгами? — осторожно говорю я, но он уже отмахивается.
— Алин, ну что ты начинаешь? Внуку нельзя деду копейку сунуть? А кто ему в прошлом году телефон купил? — Он говорит это беззлобно, почти весело. Но я знаю, что за этим стоит.
Я вспоминаю, как они с Мишей решили купить Кириллу смартфон. Не посоветовавшись. Просто поставили перед фактом. А потом я полгода слышала при каждом удобном случае: «А айфон-то кто подарил? То-то и оно».
— Мам, я дойду до Тани? — Юлька уже у двери, одной ногой на улице. — У нее новая игра.
— Конечно, только к ужину...
— Эх, молодежь, — перебивает меня свекор. — Никакого уважения. Даже не спросила, как здоровье у деда.
Юлька закатывает глаза, неуловимо для Петра Андреевича, но я вижу. Она давно все понимает.
— Как здоровье, дедуль? — говорит она механически.
— Да какое здоровье в мои годы, — тут же начинает Петр Андреевич. — Давление скачет, голова кружится. Вчера так прихватило — думал, скорую вызывать.
Юлька смотрит на меня с молчаливым «опять началось» во взгляде, и исчезает за дверью.
— Молодость, — вздыхает свекор. — Всё бегом, всё мимо. А вот когда я был в её возрасте...
И он начинает рассказывать одну из тех историй, которые я слышала уже десятки, если не сотни раз. Про то, как они с друзьями ходили на танцы в клуб «Заря», как уважали старших, помогали по дому. Как он сам пятерых младших братьев и сестер вынянчил. Как его все уважали.
Я слушаю вполуха, киваю, говорю «да» и «надо же» в нужных местах, автоматически, как робот. Мысли далеко — о непомытой посуде, о неотвеченных рабочих письмах, о разговоре с учителем Кирилла, который я в очередной раз не успела провести.
— ...а у меня, кстати, рецепт от давления новый, — внезапно меняет тему Петр Андреевич. — Татьяна с первого подъезда дала. Там травы какие-то настаиваются. Я тебе выпишу, сделаешь?
— Конечно, — снова киваю я, понимая, что это значит еще один пункт в моем бесконечном списке дел.
— Хорошая ты, Алина, — говорит он вдруг, и его глаза теплеют. — Не то что нынешние. Миша не прогадал.
И в этот момент я снова не знаю, что чувствовать. Благодарность за похвалу? Раздражение от скрытого сравнения? Или глухую тоску от того, что даже самый искренний комплимент от него — это просто еще один способ обозначить мое место: я хорошая, потому что правильно служу.
А может, я просто устала. Устала так, что не осталось сил даже злиться.
Звонок раздался в одиннадцать вечера — в тот самый момент, когда я наконец-то закрыла ноутбук и собиралась лечь. Такой привычный и такой невыносимый звонок. Я знала, кто это, еще до того, как взяла трубку. В этой квартире Петр Андреевич звонил только в двух случаях: когда ему было скучно, или когда ему было плохо.
— Алиночка, — голос свекра звучал надтреснуто. — Ты не спишь еще?
— Нет, Петр Андреевич, не сплю, — я закрыла глаза, пытаясь сдержать раздражение. — Что-то случилось?
— Сердце колотится, — вздохнул он. — Давление, наверное, подскочило. Таблетки выпил, а толку никакого. Может, зайдешь, померяешь?
Я скосила глаза на часы. Без четверти двенадцать. Миша уже спал, завтра ему рано вставать. Дети тоже. А у меня презентация на работе, к которой я готовилась всю неделю.
— Петр Андреевич, может, врача вызвать? — спросила я осторожно.
— Какого врача на ночь глядя? — в его голосе появились знакомые нотки недовольства. — Приедут, увезут в больницу, а я там один пропаду. Нет уж.
Я вздохнула. Этот аргумент всегда работал безотказно. Одиночество — самый страшный призрак в его жизни, особенно после того, как ушла Анна Павловна. Три года прошло, а он все еще не может смириться. И использует это как самое острое оружие.
— Хорошо, сейчас приду, — сказала я и положила трубку.
Миша пошевелился в постели: — Что там?
— Твой отец, — ответила я коротко. — Давление.
— А-а-а, — протянул муж и перевернулся на другой бок. — Скажи, чтобы таблетку выпил.
— Он уже выпил.
— Ну тогда еще одну, — пробормотал Миша, уже засыпая. — Или сходи, померяй...
И в этом весь он. Мой муж, который искренне не понимает, почему поход к его отцу в полночь — это проблема. Ведь это же отец. Ведь это же семья. Ведь это же само собой разумеется, что женщина все бросит и пойдет.
Я накинула халат и вышла. Петр Андреевич жил в соседнем доме. В «сталинке», где мы с Мишей познакомились на дне рождения общего друга. Ирония судьбы. Теперь я живу в пяти минутах ходьбы от человека. Который требует моего внимания двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.
Свекор открыл дверь сразу. Будто стоял за ней в ожидании. В квартире было душно, пахло валерьянкой и одиночеством.
— Проходи, — он посторонился. — Я там чай поставил.
Конечно, чай. В полночь. Потому что это не просто проверка давления — это еще час разговоров о том, как его никто не ценит, не навещает, и только я, его невестка, еще помню о нем.
Я вымыла руки и достала тонометр из ящика комода — там, где он всегда лежал. Петр Андреевич закатал рукав и протянул мне руку. Морщинистая кожа, вены, как дорожная карта прожитой жизни. Сколько раз я мерила ему давление? Сотни? Тысячи?
— Сто пятьдесят на девяносто, — я сняла манжету. — Высоковато.
— Вот видишь, — кивнул он, словно получил подтверждение своей правоты. — А ты не хотела приходить.
— Я этого не говорила, — возразила я автоматически.
— Но подумала же, — он прищурил глаза. — Я же вижу. Тебе уже в тягость старика проведать.
Я промолчала. Снова включилась программа «идеальная невестка»: улыбнуться, успокоить, налить чай, послушать жалобы.
— Сейчас еще таблетку выпьем, — я встала, чтобы найти его лекарства. — И мятный чай. Он хорошо успокаивает.
— Я вчера с твоей мамой разговаривал, — вдруг сказал Петр Андреевич.
Я замерла. Моя мать жила в другом городе, в четырех часах езды. И с Петром Андреевичем они не особо ладили.
— Да? И о чём?
— Да так, — он отмахнулся. — Спрашивала, как я тут. Я сказал, что ты заходишь иногда, но редко. Очень редко, Алина.
Вот оно. Тот самый упрек, от которого внутри всё сжимается. Он позвонил моей матери, чтобы пожаловаться на меня.
— Петр Андреевич, я прихожу при первой возможности. Пять раз в неделю, — мой голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — У меня работа, дети, дом...
— Работа, — он фыркнул. — В наше время женщины детей растили, а не по офисам бегали. Миша достаточно зарабатывает, мог бы тебя и содержать. А так — только здоровье гробишь.
Я закусила губу. Это был не первый раз, когда он поднимал тему моей работы. В его мире женщина должна сидеть дома, варить борщи и рожать детей. А я посмела получить образование, построить карьеру и — о ужас! — иногда зарабатывать больше мужа.
— Мне нравится моя работа, — сказала я тихо. — И потом, ваш сын не зарабатывает столько, чтобы я могла сидеть дома, — еще тише сказала я.
— А мне нравилось, когда моя невестка была со мной почаще, — парировал он. — Когда Анна Павловна была жива, ты чаще заходила. А теперь — раз в неделю, и то, если позвоню.
«Пять! Пять раз в неделю!» — чуть не сорвалась я.
Но молча поставила перед ним чашку с чаем и дала таблетку. Надо переждать, не поддаваться на провокацию. Сейчас выпьет лекарство, успокоится, и я пойду домой. Домой, где меня ждут и короткий сон перед новым днем.
— Я, может, долго не протяну, — продолжил Петр Андреевич, глядя куда-то мимо меня. — Доктор в прошлый раз такое сказал... Хорошо, если до осени дотяну.
Я застыла. Вот оно что. Он начал использовать последний, самый страшный козырь — страх его потерять. Угрызения совести за то, что я недостаточно с ним в его последние дни.
— Петр Андреевич, что именно сказал доктор? — я села рядом, чувствуя, как неприятно сжимается желудок.
— Да что там, — он махнул рукой. — Старость не лечится. Просто обидно, что один помирать буду. Мишка на работе вечно, внуки заняты, ты тоже...
И тут меня осенило: я не помню, чтобы он ходил к врачу в последнее время. Вообще. Единственный доктор, который его наблюдал — участковый терапевт, и то раз в полгода, когда я напоминала о визите.
— Когда вы были у доктора? — спросила я напрямую.
Петр Андреевич замялся. — Да недавно. Неделю назад. Или две.
— У какого именно? — не отступала я.
— Да какая разница, Алина! — он вдруг повысил голос. — Старому человеку совсем немного внимания нужно, а вы все...
Он не закончил, закашлялся, схватился за сердце — театрально, точно зная, что это сработает. И действительно — я тут же оказалась рядом, поддерживая его за плечи, поднося к губам стакан с водой.
— Петр Андреевич, да что же вы так... Давайте я вас до спальни доведу, ляжете...
— Видишь, совсем плох, — пробормотал он, опираясь на мою руку тяжелее, чем было необходимо. — Наверное, нужно, чтобы кто-то со мной рядом ночевал. Вдруг совсем прихватит?
И в этот момент, помогая ему добраться до постели, я вдруг поняла: это никогда не закончится. Следующим шагом будет требование остаться на ночь. Потом — на день. Потом — насовсем.
— Я больше так не могу, — слова вырвались сами собой.
Я сне обиралась начинать разговор.
— Это невыносимо.
Петр Андреевич посмотрел на меня. Он действительно не понимал.
— Что невыносимо, Алина? То, что я помогаю с внуками?
— Нет, — я глубоко вздохнула.
Помолчала, собираясь с духом.
— Невыносимо чувствовать себя вечной должницей. Невыносимо терять себя. Свою жизнь, свое время. И получать в ответ только упреки. Что я недостаточно благодарна. Невыносимо, что моя семья разваливается. Потому что мы все крутимся вокруг ваших желаний и потребностей.
Лицо свекра окаменело.
— Значит, я обуза, — он поджал губы. — Старик, от которого одни проблемы.
— Нет, — покачала я головой. — Вы не обуза. Вы — человек, который любит своих близких, но требует взамен слишком много. Слишком многим жертвовать. И я не могу больше этого делать. У меня есть муж, дети, работа, своя жизнь, наконец.
— Своя жизнь, — тихо повторил Петр Андреевич. — А я, значит, не часть этой жизни? Столько лет помогал, поддерживал, и вот...
— Вы помогали, — кивнула я. — И я благодарна за это. Но эта благодарность не может стоить мне всего остального. Я не могу проводить с вами двадцать четыре часа в сутки. Не могу бросать детей каждый раз, когда вам одиноко. Не могу рисковать работой, потому что вам нужно в поликлинику.
Я ожидала вспышки гнева, обиды, манипуляций. Но Петр Андреевич вдруг обмяк, словно из него выпустили воздух. Впервые я видела его таким — не властным свекром, а просто стареющим, напуганным человеком.
— Я боюсь, Алина, — вдруг тихо сказал он. — Боюсь остаться один. Боюсь, что обо мне забудут. Что я умру, и никто не заметит.
В этот момент что-то дрогнуло во мне. Не жалость, нет. Понимание.
— Я знаю, — сказала я мягче. — И я не собираюсь вас бросать. Но нам нужны границы. Ясные, четкие правила, которые будут работать для всех. Вы получите внимание и заботу, а я — возможность жить своей жизнью. Без чувства вины. Без вечного долга.
— И как ты себе это представляешь? — спросил он с сомнением.
— Мы можем составить расписание, — предложила я. — Определенные дни, когда я или Миша приходим к вам. Время, когда дети могут быть с вами. Но также время, которое принадлежит только мне и моей семье. И без экстренных вызовов по ночам, если только вам действительно не стало плохо.
— А если станет плохо? — в его глазах мелькнул страх.
— Тогда мы вызываем скорую, — твердо ответила я. — Я не врач, Петр Андреевич. И если вам нужна медицинская помощь, её должны оказывать профессионалы. А если вам нужна компания — давайте планировать это заранее.
Он молчал, обдумывая мои слова. Потом тяжело вздохнул:
— Тебя ведь всё равно не переубедить?
— Нет, — я покачала головой. — Потому что речь идет о выживании моей семьи. И вы часть этой семьи — но не её центр.
Петр Андреевич долго смотрел в окно, потом медленно кивнул:
— Хорошо. Давай попробуем твои правила. Но с одним условием: ты будешь честно говорить, если я... перехожу границы. А не молчать годами, копя обиду.
Я протянула руку через стол и сжала его ладонь:
— Договорились.
Когда я вернулась домой, Миша ждал меня в гостиной. Дети уже легли, но я чувствовала, что они не спят — ждут развязки.
— Что ты наговорила отцу? — с порога спросил муж. — Он звонил, сказал, что вы поругались.
— Мы не ругались, — я прошла мимо него на кухню, налила себе воды. — Мы договорились.
— О чем?
— О том, как будем жить дальше, — я повернулась к нему. — Все мы. Включая тебя.
И я рассказала ему всё. О том, как устала. О том, как дети чувствуют себя брошенными. О том, что мы будем помогать его отцу — но по расписанию, с уважением к нашему времени и нашим планам. О том, что он, Миша, тоже будет принимать в этом участие — не перекладывая всё на меня.
Он слушал молча, хмурился, но не перебивал. А когда я закончила, неожиданно спросил:
— Почему ты раньше не сказала?
— Потому что ты не слушал. А я говорила об этом и не раз, — просто ответила я. — А теперь придется.
Я не знаю, принял ли Петр Андреевич нашу новую систему по-настоящему. Вряд ли человек его возраста, с его характером, может так быстро измениться. Но с того дня прошло три месяца, и мы действительно живем по новым правилам. Дважды в неделю я забираю его на ужин к нам. По выходным Миша проводит с ним время — они смотрят футбол или ходят в парк. Юлька иногда заглядывает к нему после школы — сама, без принуждения.
И что удивительно — когда мы перестали воспринимать его звонки как сигнал SOS, обязательный к исполнению, они стали реже. Когда он понял, что его не бросят, но и не будут обслуживать круглосуточно — он успокоился.
Идеальной наша жизнь не стала. Но она стала нашей. А это уже немало.
Не забудьте подписаться на канал, чтобы не пропустить новые истории.
Понравился рассказ? Можно поблагодарить автора 👇👇👇👇👇👇👇👇