Продолжение. Начало читайте здесь
Обликом своим наш храм был монументален, но архитектурно сильно уступал белой церкви. Широкий, разлапистый, он простодушно пузатился боковыми приделами и золотился звездочками на широчайшем голубом центральном куполе. Колокольню имел высокую, но тоже широкую и тяжеловесную. Стены снаружи у храма были не штукатурены и не крашены. Это бы ничего, если бы кладка была идеальной. Но она все время цепляла взгляд неточностями, сбивчивым небрежением. В стенах раньше имелись довольно серьезные по размерам обрушения, их заложили свежими кирпичными заплатками, кое-как состыковав швы. В общем, храм наш выглядел деревенщиной. Если в женском роде рассудить, то белая церковь с заносчивой интонацией горожанки могла бы сказать про красную что-то вроде «моя двоюродная сестра из Мамадыша».
Настоятель нашего храма отец Константин был толст, лохмат и – по иронии судьбы – краснолиц. Физиономия его дополнительно еще украшалась широкой всклокоченной бородой и диковатыми, выпуклыми и яростными глазами. Он отдаленно напоминал больного Мусоргского на репинском портрете. Только наш батюшка Константин был (слава Богу!) здоров, активен и жизнеутверждающе быстр в движениях. Голосом громок, в общении с верующими прост, нередко – груб. О нем ходили многочисленные рассказы в жанре черного юмора. Например, случилась с отцом Константином такая история. Три старые-престарые, больные и хрупкие старушки собрались в церковь на Пасху. Собирались долго, а еще дольше шли, упрямо ковыляли по дороге, мужественно поддерживая одна другую под локоть. Уморились. Но вот уж и храм. И возле него – черной пузатой горкой – фигура батюшки Константина. Радость, радость! Дошли! Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человецех благоволение! Отец Константин увидал живописную группу старушек и кричит издалека: «Ой, покойницы мои пожаловали! Чего дома-то спокойно не лежится? Скоро бы уж сам к вам пришел!». Нестройный ряд «покойниц» сразу сбился, смешался, ударился сам об себя, завздыхал оскорбленно, неуклюже развернулся и поковылял назад, домой, так в церковь и не зайдя. Но нашего лучезарного отца-настоятеля это нисколько не смутило: ну что поделаешь, если не понимают допотопные женщины юмора! Не хотят в храм – как хотят, пусть идут домой, отдыхают пока, до отпевания и благопристойного, значит, погребения. Аминь.
Батюшка Константин очень живо (но жалуясь, конечно, на трудности, жалуясь) собирал отовсюду (с прихода, с завода, с городских властей, с бандитов) деньги на ремонт церкви. Но работы шли медленно, кисло. Церковь не становилась лучше, кладка новых построек была неряшливой и прирастала медленно, фрески внутри храма никак недописывались, церковный двор находился в вечном раздрае: строительные материалы, песок, пыль, старые доски с гвоздями, три былинки… Зато с отличной скоростью вырос за церковью высокий и широкий дом самого отца Константина, в котором теперь шумно проживала вся его большая семья. Дом, кстати, был из такого же красного кирпича, что и восстанавливаемый храм. Вообще все постройки красной церкви были красными. А все здания белой – белыми. Символично. Добавлялись, правда, в общую картину и другие цвета. Внимательные прихожане понасчитали в новом красном гараже у отца Константина к тому моменту уже три джипа. Черных.
Несмотря на почти тотальное осуждение прихожанами его образа, так сказать, служения, главной чертой отца Константина оставалось довольство жизнью. Он напоминал барина, вокруг которого процветало его хозяйство. При всей изначальной разрушенности и заброшенности красной церкви у нашего прихода был серьезный козырь – церковное поместье находилось на краю города, возле деревни и родника, земли вокруг было много и никакой скованности, запертости в городской застройке, как у белой церкви, не имелось и в помине. Личное имущество батюшки Константина прирастало каждый год. Он благоденствовал. И нашего довольного попа легче, чем в рясе, можно было представить в простой широкой рубахе, сидящим с квасом где-нибудь на покрытой новеньким железом крыше и распевающим песню вроде такой: «С тех пор вольготно живу на свете, сижу на крыше, в дуду играю по нотам; ничем не связан, конечно, кроме твоих, брюнетка, очей зеленых, джунгарских… Ту-ру-ру-ру-рум… Ту-ру-ру-ру-рум… Чего я, собственно, и добивался!».
«Но и при всем при этом… При всем при этом… – думала я в автобусе, – не помню, чтобы отец Константин в храме ругал кого-то из коллег-священников или уж тем более рассуждал о благодати и неблагодати белой и красной церквей». Вел службу всегда он обычно, думала я дальше, даже неплохо, на мой не особо опытный взгляд. С проповедью, конечно, затруднялся: часто экал, м-мямлил, складывал корявые слова во что-то худосочное, например «О смысле праздника». Но это неудивительно. Каждый второй православный батюшка вообще не ритор. Но самое главное – в речах отца Константина не было ни одного худого слова про других. Но я мало была на службах, надо у мамы спросить.
– Говорил ли что-то отец Константин про белую церковь? – удивилась дома моим расспросам мама. Она стояла в кухне у раковины и мыла посуду. – Нет, конечно!
– Почему – конечно?
– Очень занят.
– Чем?
– Второй дом строит – зашивается.
– Кому – второй дом?
– Себе, конечно! Кому еще? И с детьми у него хлопоты. Четыре сына – все бандитствуют. Два уголовных дела сейчас на них. Один джипом кого-то придавил, второй – еще что-то. Бегает их отмазывает.
Молчали. Шумела вода. Мама сердито терла кастрюлю, потом добавила:
– А плохого о людях он не говорит, это правда.
– Вот. Мам, если бы обе церкви были рядом с нашим домом, ты бы какую благодать выбрала – белую или красную?
Она шоркала мочалкой по эмалированному дну. Тянула с ответом. Вообще-то моя мама во всех случаях понимает, как правильно нужно рассуждать. Но тут она сказала только:
– Я не знаю. В белой тоже обиженных много, к нам на автобусе ездят.
Я молчала и ждала. Я ждала, чтобы мама сказала, что церковь стоит верой, что она приходом держится, что кривоватость пастырей – это ничего, потому что ведь главное – это что у каждой овечки в душе. Но она ничего такого не произнесла, а только с усилием и грохотом стала запихивать вымытую кастрюлю в шкаф – оттуда сопротивлялись другие кастрюли.
Вернувшись в Москву с каникул, я сообщила нашему куратору, что материала про воскресные школы не будет по причине отсутствия таковых в моем городе. Мария Сергеевна посмотрела на меня прохладно, как на лентяйку-разгильдяйку, и сказала: «Ну можно же было другую тему взять. Любую выбрать». Например, о благодати, подумала я, молча согласно кивнула – и вопрос с радиоочерком закрылся.