Это воспоминание недавно ночью, взрезав острым краем другой текст, упало мне в руки. Я удивилась, подумала: «Странно, но пусть будет» – и записала его сразу почти целиком. Под утро пришла на кухню: за окном трещали проснувшиеся птицы и в сером рассветном мареве в вазе на столе распускала свои бледные пуховки верба. Сегодня ж Вербное! И оно уже настало. Дорогой Господь наш Иисус Христос, трясясь на молодом осленке, уже подъезжает к Иерусалиму. И встречающие Его уже машут приветственно и готовятся разбросить по земле перед Ним свои плащи и пальмовые ветви, а сопровождающие Его чуть ускоряют шаг и, ободряясь, смахивают пот с усталых лиц. А Он… Он смотрит на город светлыми глазами агнца, знающими каждый миг, каждое мелкое движение, которое случится здесь в ближайшие несколько дней, знающими даже то, как быстро высохнет под палящим солнцем первая капля крови… Неспроста, значит, пришло воспоминание. Но оно же такое малозначительное, нелепое и шершавое для наступающего праздника, разве нет? Хотя почему, почему. Горькая улыбка о человеческих слабостях – это ли не самая точная интонация к Вербному?
Итак, воспоминание. Начало 90-х. Все кругом плохо, но люди стали ходить в церковь. Многие. И это было хорошо. И православная, и вообще религиозная тематика в журналистике стала частой. Я тогда закончила первый курс журфака. Училась в группе христианской журналистики. Да, была такая. И у нас на факультете даже сидела редакция одного православного радио. Но я редко делала туда материалы. Тянуло меня в другие темы, далекие от христианской журналистики. Далекие еще и в том плане, что иногда это было просто лентяйство-разгильдяйство. И вот перед летними каникулами всем студентам, живущим в других городах, Мария Сергеевна, куратор нашей церковной группы, дала редакционное задание – привезти региональных материалов, ну то есть сделать что-то вроде радиоочерков «с мест». Я даже обрадовалась: отлично, напишу наконец нормальный православный материал. Мне досталась тема о воскресных школах, они тогда во множестве стали появляться. Надо было рассказать, как в них ведется обучение. Да не вопрос!
Церквей в моем городе было две. Люди различали их просто: белая и красная. Одна половина христианской части нашего города ходила в белую, другая – в красную. Мы жили возле красной, в пяти минутах пешком, и были, соответственно, ее прихожанами. Но оказалось, что при нашем храме воскресной школы не существовало. «Надо же, – подумала я, – столько построек, а воскресной школы нет». Что ж, придется ехать в белую.
Сорок минут на автобусе, и я на месте. В белой церкви я никогда не была. И очень удивилась, насколько ее подворье оказалось обжитым и ухоженным местом. Чугунная ограда на свежеокрашенном светло-сером основании. Высокие тополя. Пышные клумбы, пестрящие такими яркими соцветиями, на какие только способны июньские городские цветы. И сама церковь была хороша. Снежно-белая, высокая, стройная, украшенная изящной колокольней, сквозь стрельчатые арки которой выглядывали желтовато-розовые бока колоколов. Боже! Красота! Вошла в храм. Служба только закончилась, последние причастившиеся уходили, радостно крестясь напоследок, настоятель отец Владимир быстро освободился, и я ему представилась.
– Рассказать для радио о нашей воскресной школе? Конечно, конечно!
Ой, ну как все идет прекрасно, как удачно и замечательно! Приготовились и начали интервью. Отец Владимир рассказывает о школе, хорошим языком рассказывает, диктофон пишет, я задаю вопросы и киваю с улыбкой на каждое предложение интервьюируемого. Лицом батюшка благообразен, бледен, борода аккуратным клином спускается на праздничную зеленую с золотом ризу (Троицкая седмица идет!). Только чего это… Чего это такое? Если послушать настоятеля, то воскресная школа процветала, но если послушать его внимательнее, то процветала она сильно в будущем времени. Скоро будет хор. И занятия по истории Ветхого и Нового Завета, основам православного вероучения, церковной истории, основам православной этики тоже будут. И дети будут… Улыбка стала сползать с моего лица. Отец Владимир это заметил, речь его задергалась, утратила ритм и уверенность. Он понял, что не слишком удачно повел свой рассказ, довольно быстро свернул интервью, сообщив, что остальное доскажут священники, работающие в школе (как бы?), и регент, который, по всему выходило, давно уже репетировал с будущим детским хором. После этого настоятель ретировался.
Возле меня появились откуда ни возьмись и одновременно заговорили про школу два молодых отца, тоже благообразные, худые, бледные, бороды аккуратными клиньями. Регент лет сорока подошел чуть менее быстро, встал рядом и стал кивать.
– Так школы-то у вас, я поняла, пока нееет! – сказала я батюшкам миролюбиво, но с долей обиды и возмущения. Наверное, с какой-то такой интонацией будущие воскресношкольники должны были говорить друг другу: «А врать – грееех!».
– Так это пока нет, пока нет, – загалдели отцы, – можно пока в общем рассказать… для радио…
Я возразила, что так делать нельзя, потому что «дорогие радиослушатели» обязательно возмутятся таким «в общем». Или, чего доброго, попытаются завтра привести туда своих детей учиться. Батюшки приводили свои аргументы, я – свои. Мы препирались. Я что-то на автомате говорила, но больше про себя удивлялась, как быстро все так чудесно сегодня для меня начавшееся полетело в тартарары. Вдруг один из отцов, как будто озаренный счастливой мыслью, спросил: «А я вы сами-то в храм ходите? Что-то я вас не припомню среди наших прихожан…». А, ну началось: «А вы, мол, что за прихожанка такая? Захожанка, наверное?». Если кто не знает, некоторые православные батюшки людей, ходящих в церковь не постоянно, а по случаю, ругают «захожанами». Шар неожиданно оказался на моей стороне. И попал в цель. Вообще надо сказать, что шар «о захожанстве» – он почти всегда оказывается на твоей стороне неожиданно и почти всегда попадает в цель, а нередко даже выбивает страйк: вздергивает чувство вины (редко в церковь ходим, мало молимся), а с ним – и прочие человеческие боли. Но я не растерялась и объяснила батюшкам, что я захожанка, конечно, но – красной церкви. Поэтому они меня помнить не могут.
Они все трое окаменели. Потом вытянули шеи. Заострились клиньями бород. «В крас-с-сную?» – батюшки прошипели это негромко, но свирепо, как разъяренные гуси. Я даже немного испугалась.
– В ней же нет никакой благодати! – хором вскричали батюшки.
– Нам до нее – пять минут пешком, – попыталась оправдаться я.
Стало еще хуже. Отцы принялись объяснять мне, что в вопросе благодати время на дорогу никак не может иметь значения, более того, надо не комфорта себе в этом вопросе искать, а истинного спасения души.
– Но ведь как… – пробормотала я. – Ведь как… Каждая церковь – это же дом Божий, и в каждой из них есть благодать…
Батюшки переглянулись, все им стало про меня понятно, они согласно кивнули друг другу: идейная гидра. Зашипели на меня громко и густо, перебивая друг друга аргументами. Я попыталась попрощаться и двинуться на выход, но священник, стоявший в середине, несильно пихнул регента в бок, тот немного переместился и блокировал дорогу к выходу. У меня появилось подозрение, что они решили так: если воскресной школы нет ни у белой, ни у красной церкви, то совершенно все равно, которой из них школу приписать, и я наверняка припишу ее красной. И будет той слава. А белой славы не достанется. И отцы, видимо, решили бороться с таким положением вещей. Наша группа из четырех человек оказалась в движении: священники, вытянув шеи, нервно дергая головами и безостановочно говоря, наступали, я отступала, регент блокировал выход.
Минут сорок мы так кружили по храму, натыкаясь иногда на подсвечники. Потом я смирилась: просто встала на одном месте и стояла, и молчала, перебирая в руках лямку от никому не нужного теперь диктофона, и слушала лекцию отцов. Они, обрадовавшись моему несопротивлению, совсем разошлись, пустились бродить в сферы совсем уж горние и вышние и там плутали, плутали безо всякой остановки. Причем никаких фактов о «неблагодати» красной церкви они не приводили (хотя было, что привести), все больше говорили о благодати белой.
С моего нового места мне была видна дверь бокового придела, открытая одной створкой. И там – за дверью – я неожиданно увидела голубую узкую реку в зеленых летних берегах и ослепительный солнечный свет. Неужели за белой церковью есть река? Откуда бы ей тут взяться? Кругом же город-город. Не мираж ли это или прекрасное какое-то наваждение? Я отводила взгляд и снова взглядывала на реку. Та оставалась на месте и никуда не девалась. Лето. Каникулы. Как хорошо было бы сейчас сидеть там, на берегу, и смотреть, как летают над водой стрекозы. Я сильно затосковала об этой голубой воде, об отдыхе и бездумной тишине. Время не двигалось, застыло. Исхода не было. Сегодняшний мой журнализм заканчивался до горечи бесславно.
И тут я – бац! – и решилась. Бултых в омут! Раз – и предала нашу красную церковь. Точно, говорю, а ведь нет в ней никакой благодати! Так прямо и говорю: «Нет! Совершенно!». Гуси головами дергать перестали. Изумились. Глазами стали пытливо сканировать меня: не укрываю ли лицемерно настоящего мнения своего в тайне? Я постаралась сделать свой взгляд простым и чистым до прозрачности, батюшки оказались в замешательстве и вовремя не направили регента для блокирования выхода. Я этим воспользовалась – и аккуратно-аккуратно, не нарушая благообразия, но очень быстро просеменила к двери. Никогда с таким облегчением не крестилась на паперти, покидая храм.
В душевном смятении, не осмотрев толком прекрасной реки, зеленых ее берегов и ослепительного солнечного света, которые в действительности (я убедилась) существовали, заскочила в автобус и по дороге домой принялась осмысливать свое предательство. Это грех совсем ужасный, просто ужасный или вообще не ужасный? Трудно разобраться. Особенно если вспомнить во всех подробностях наш храм и главное – его настоятеля.
Продолжение читайте здесь