Посылка пришла ровно в день, когда я подписала бумаги о покупке собственной квартиры. Три года и восемь месяцев с момента развода — достаточный срок, чтобы научиться заправлять одеяло в пододеяльник без посторонней помощи и перестать покупать его любимый сорт кофе.
Курьер протянул увесистый пакет без опознавательных знаков. На сопроводительной бумаге — мой новый адрес, который знали только риелтор, банк и моя мать. Почерк был до тошноты знаком — с характерным наклоном вправо и нажимом на буквах "т" и "р". Михаил всегда писал так, будто пытался процарапать бумагу насквозь.
Я не открыла посылку сразу. Поставила на кухонный стол и обходила её два дня, как саперы обходят мину. На третий день решилась.
Внутри оказался старый кассетный диктофон «Олимпус» — тот самый, черный с серебристыми кнопками, который я подарила ему на тридцатилетие. И отдельно — кассета без опознавательных надписей. Записки не было.
***
...Сегодня двадцать второе июня, два часа ночи, и я в таком состоянии, что завтра наверняка уничтожу эту запись, но сейчас мне нужно это сказать. Прости, Вера, что не сказал тебе в лицо...
Его голос звучал надломленно, с хрипотцой — так он говорил только после серьезных ссор или когда болел. Я не слышала этого голоса с того самого дня, когда обнаружила их переписку, собрала вещи и хлопнула дверью. Суд, раздел имущества, документы — всё это происходило через адвокатов.
...я знаю, что ты никогда не простишь мне Катю. И правильно сделаешь. Но ты заслуживаешь знать правду — не было никакой любви. Только страх и малодушие. Страх перед твоей беременностью, перед ответственностью, перед тем, что я не справлюсь. Нашёл самый трусливый способ сбежать — в другую постель...
Диктофон выпал из моих рук. Беременность. Слово, которое мы никогда не произносили вслух. Десять недель счастья и один день в больнице, после которого мы перестали смотреть друг другу в глаза. Случайно услышанный разговор в ординаторской — "стресс", "сильные переживания", "возможно, психосоматика". Его двухдневное исчезновение перед этим. Звонки, которые он сбрасывал. Незнакомый женский голос, ответивший однажды.
Я нажала на паузу и налила себе каберне. Снаружи начинался дождь, и капли отбивали неровный ритм по карнизу — совсем как тогда, в больнице.
***
...а потом я встретил Валю. Помнишь, ты спрашивала, реальна ли любовь с первого взгляда? Теперь я знаю ответ. Реальна. Как будто все эти годы я ждал именно её. И с первой минуты понял, что никогда её не заслужу — после того, что сделал с тобой.
Я перемотала запись вперёд, не в силах слушать его признания в любви к другой. Кассета зашипела, и голос возник снова:
...врачи говорят, мне осталось месяцев шесть, максимум год. Глиобластома четвертой степени — даже название звучит как приговор. Валя настаивает на экспериментальном лечении в Германии, но мы оба знаем, что это скорее вопрос комфорта, чем выживания.
Комната вдруг стала меньше и холоднее. Я перемотала запись назад, чтобы убедиться, что не ослышалась. Нет, всё верно. Опухоль мозга.
...забавно, как перспектива "уйти" заставляет переоценить прошлое. Знаешь, что я понял, Вера? Я не жалею, что мы расстались. Жалею, что причинил тебе боль. Жалею, что струсил. Но теперь я знаю — если бы мы остались вместе, ты бы скоро стала вдовой. А так у тебя есть шанс на настоящее счастье. Прости мой эгоизм даже сейчас — мне нужно было сказать тебе правду. Хотя бы в одностороннем порядке.
***
Адрес Михаила я узнала через общую знакомую. Таунхаус на окраине города, в новом экологическом районе — таких сейчас много строят для тех, кто может себе позволить жить подальше от центра.
Валя открыла дверь сразу — словно ждала за ней. Непривычно худая, остриженная почти под ноль, с огромными серыми глазами на бледном лице.
Она не выглядела удивленной.
— Ты прослушала запись, — констатировала она. Не вопрос — утверждение.
— Где он?
— В спальне. Сегодня не самый лучший день.
Мы прошли по коридору, увешанному абстрактными картинами. На журнальном столике — россыпь оранжевых пузырьков с лекарствами. Фотография на комоде — Михаил и Валя на фоне Эйфелевой башни. Оба улыбаются. У него уже заметно впалые щеки.
— Он не знает, что я отправила тебе диктофон, — тихо произнесла Валя, остановившись перед дверью. — Он записал это полгода назад, когда только узнал диагноз. А потом началась терапия, и он... изменился. Стал злиться на всех. На прошлое. На тебя.
— Зачем тогда ты...
— Потому что вчера врачи сказали, что это конец. Недели две, может, меньше. А он все ещё думает, что сможет тебе всё объяснить. Когда-нибудь. Я просто решила, что "когда-нибудь" — это сейчас.
***
Мужчина в кровати лишь отдаленно напоминал Михаила, которого я знала. Восковая кожа, запавшие глаза, отсутствующий взгляд. Голова обрита и покрыта шрамами от операций. Капельница. Монитор, отсчитывающий удары сердца.
Я села рядом и взяла его за руку. Он медленно повернул голову.
— Вера? — голос хриплый, будто из глубокого колодца. — Ты не настоящая. Опять эти чертовы галлюцинации...
— Я настоящая, Миша. Валя позвонила.
Он попытался сесть, но сил не хватило. Губы искривились в подобии улыбки.
— Врёшь. Валя никогда бы... она слишком гордая. А у тебя своя жизнь.
— Мне кажется, гордость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Ни ты, ни я, ни Валя.
Он долго молчал, глядя в потолок, потом произнес:
— Я испортил всё, что мог. Сначала с тобой. Теперь с ней.
— Ты ничего не испортил с ней. Она любит тебя.
— А ты? — вдруг спросил он с неожиданной ясностью во взгляде. — Ты простила?
Я смотрела на человека, с которым прожила шесть лет. Которого любила до одержимости. Которого ненавидела с той же силой. Сейчас передо мной лежал просто больной мужчина, нуждающийся в покое.
— Знаешь, что я поняла, Миша? Прощение — это не то, что мы даем другим. Это то, что мы даем себе.
Он слабо сжал мою руку.
— Тебе всегда нравились красивые фразы.
— А ты всегда любил разрушить красивый момент, — я улыбнулась. Внутри что-то отпустило — как будто узел, который я носила в груди три года, начал развязываться.
— Ты помнишь наш последний разговор? — вдруг спросил он.
— В ресторане на набережной?
— Нет. В больнице. После... — он запнулся. — Я сказал, что всё будет хорошо.
— А я ответила, что никогда больше ничего не будет хорошо.
— Мы оба ошиблись, да?
За окном начался дождь — точно такой же, как тогда, в больнице. Но теперь он звучал иначе.
***
Валя проводила меня до двери.
— Сколько ему действительно осталось? — спросила я.
— Дни. Может, часы. Он отказался от обезбола сегодня утром. Сказал, что хочет быть в сознании.
Я кивнула и протянула ей конверт.
— Что это? — она нахмурилась.
— Результаты моего генетического теста. Я сделала его год назад. У меня мутация в гене BRCA1. Я планирую профилактическую операцию в следующем месяце. Просто... передай ему, что иногда то, что кажется трагедией, оказывается спасением. Если бы мы остались вместе, возможно, я бы так никогда и не узнала. И оставила бы нашего ребенка сиротой.
В её глазах промелькнуло понимание. Она молча кивнула и прижала конверт к груди.
Я вышла под дождь, не раскрывая зонта. Впервые почти за четыре года я чувствовала себя целостной — словно последний фрагмент мозаики встал на место. Жизнь, любовь, предательство — все части одного сложного узора. Иногда нужен неожиданный подарок из прошлого, чтобы увидеть его целиком.
Ещё можно почитать: