«Проект об учреждении Московского университета», поданный И. И. Шуваловым в Сенат в 1754 году, предусматривал в составе учреждения и университетский суд. Эта норма считалась обязательной в Европе как неотъемлемая часть автономии заведения. В своём изначальном виде она копирует судебную организацию внутри церкви, где представители духовного сословия разбирали свои судебные тяжбы. Соответственно, когда в недрах католической церкви сформировались и выделились первые университетские корпорации, они требовали к себе такого же отношения, поэтому для них со временем были основаны свои суды.
Несмотря на споры М. В. Ломоносова и И. И. Шувалова об университетской автономии в России, университетский суд всё же появился в составе Московского университета и просуществовал в разных формах до 1884 года. Правда, подробный статут этого суда на протяжении всего XVIII века так и не разработали. Известно, что разбирательства происходили в университетской конференции под председательством директора университета с привлечением к процессу по необходимости профессоров-юристов, которые разбирали в нём преимущественно дела о проступках студентов внутри учреждения, но имели право передать дело на рассмотрение имперских судебных органов.
Согласно Уставу 1804 года университетский суд осуществлялся в первой инстанции – ректором, во второй инстанции (по делам профессоров, адъюнктов, университетских чиновников, по искам свыше 15 рублей) – Правлением университета с обязательным участием избираемого из числа профессоров-юристов университетского судьи (синдика) и с возможным приглашением профессоров права. В третьей инстанции (по искам свыше 50 рублей, а также апелляции на решения Правления) дело слушалось Советом университета. Дела о недвижимом имуществе и уголовные дела (после первичного рассмотрения в Правлении) передавались в соответствующие имперские суды, где к их расследованию допускался синдик в качестве представителя университета. Решения университетского суда по денежным суммам менее 500 рублей, по наложению штрафов менее 100 рублей, а также по должностным проступкам апелляции не подлежали. В прочих случаях в восьмидневный срок возможно было внесение апелляции на решение суда в Правительствующий Сенат.
Сложность исследования вопроса об университетском суде в начале XIX века носит двоякий характер. Согласно нормам устава судопроизводство по студентам велось устно, без протокола. Ректор как судья первой инстанции всегда стремился разрешить конфликт миром, чтобы те или иные проступки его подопечных не выходили за стены университета. Более серьёзные дела с участием студентов и профессоров университета, которые выходили за пределы компетенции исключительно университетского суда, к сожалению, уничтожил знаменитый пожар Москвы 1812 года. В его пламени погибло всё: дома и архивы московской конторы Сената и здание Московского университета (см. статью) с документохранилищем. Поэтому следов деятельности судопроизводства в указанный период сохранилось мало.
Спорные вопросы должны были разбираться ректором и Правлением под контролем синдика. При этом к их компетенции не могли относиться никакие имущественные тяжбы. Судебная «автономия» университета свелась лишь к правилу, по которому преподавателя, чиновника или студента университета, задержанного полицией, необходимо было доставить к ректору с «изъяснением его проступка» (в случае уголовного преступления – уведомить ректора, посылавшего представителя университета для участия в следствии). Так, например, произошло после ареста автора скандальной антиправительственной поэмы «Сашка» студента словесного отделения Московского университета А. И. Полежаева в 1825 году. После своего ареста Полежаев был доставлен к ректору университета и уже в его сопровождении (вместо синдика) прибыл в Кремль, где в порядке расследования его заставили читать своё сочинение вслух лично самому императору и присутствовавшему при сём министру народного просвещения. Суд как часть органов управления университетом был фактически отменён Уставом 1835 года.
Уставом 1863 года университетский суд был восстановлен как орган, разбирающий студенческие дела. В его состав входили три профессора по выбору университетского Совета, один из которых должен был представлять учреждение в общих имперских инстанциях. К счастью, в центральных архивах отложился некоторый массив дел, связанных с правонарушениями, совершёнными студентами Московского университета вне его стен. Так, сегодня очень забавно выглядит отдельное дело об оказавшихся у двух студентов Московского университета фальшивых билетах на маскарад Большого театра на Рождество 1862 года. Студенты Борис Ландау и Афанасий Матюшкин пытались пройти на маскарад с билетами, имевшими, говоря современным языком, признаки грубой подделки. Виновные были поручены заботам частного пристава Тверской части майора Елисеева, который провёл следствие и для оглашения его результатов просил университет прислать своего представителя (синдика). Разбирательство установило, что оба билета были приобретены студентом Ландау у перекупщика. Затем Ландау один билет продал Матюшкину. Оба не знали, что купили подделку. В итоге студенты были отпущены под гарантии университетского начальства, не понеся никакого наказания.
В том же году состоялся примечательный инцидент с участием польских студентов Московского университета (в 1863 году произошло Польское восстание, поэтому описываемый эпизод отражает радикализацию польской молодежи накануне этого выступления). Суть дела состояла в том, что студенты-поляки на летние каникулы 1862 года выехали на отдых в деревню Солнечная гора Московской губернии, но были остановлены для проверки документов становым приставом. Пристав обнаружил, что поляки по предъявленным документам имели вид на жительство только в Москве, но никак не в Московской губернии. В своё оправдание задержанные заявили, что они дворяне, а значит, согласно ещё екатерининскому «Манифесту о вольности дворянства», могут жить в любой части Российской империи, и вообще наговорили приставу дерзостей. До окончания расследования подозреваемые были отпущены под надзор полиции, но продолжали нарушать общественное спокойствие. Если верить материалам дела, они беспокоили местных тем, что устанавливали на заборах и воротах солнечногорских обывателей мишени и стреляли по ним без дозволения; курили сигары на улицах, а ночью разводили огонь для приготовления пищи. Для разбирательства в Солнечную гору был командирован университетский синдик. Решения по данному вопросу документы не сохранили, но на материалах дела есть помета гражданского губернатора Московской губернии Ф. Корнилова, требующая «поступить по закону, о чём доложить».
В целом архив Правления Московского университета показывает, что с 1863 по 1883 год ежегодно университетским судом или его представителями разбиралось до 10 дел. Однако после 1881 года его деятельность была практически свёрнута. Убийство императора Александра II и последующее расследование деятельности партии «Народная воля» показало, что среди революционеров, готовивших покушение на Царя-Освободителя, немалую долю составляли бывшие и действующие студенты российских университетов. Отношение к студенчеству у властей, и без того подозрительное, ухудшилось. Поэтому в новом Уставе 1884 года места университетскому суду не нашлось вовсе. Право поддержания внутреннего распорядка и назначения дисциплинарной ответственности было передано университетской инспекции, которая в своих действиях руководствовалась специально утверждёнными в том же году «Правилами о студентах императорских российских университетов». В остальном студенты и профессора Московского университета были подсудны имперским коронным судам на общих основаниях.
На этом рассказ можно и закончить, но есть ещё одно интересное обстоятельство. Совершенно очевидно, что если существовал университетский суд, то для исполнения его приговоров требовалась и какая-то пенитенциарная система. Конечно же, полноценной тюрьмы в Московском университете не было, но свой карцер был. С 1793 года под него отвели один из подвалов здания на Моховой улице. Чаще всего обитателями этого «узилища» становились перебравшие лишнего постояльцы общежития на третьем этаже того же здания, участники драк в стенах университета, студенты, надерзившие преподавателям, и зачинщики столь модных во второй половине XIX века «обструкций» реакционных профессоров. Иногда могли посадить за более мелкие проступки: появление в университете без формы (а это в иные времена было вызовом существующему строю!), нерадение к учебе, мелкое воровство и пр. Другое дело, что условия содержания в карцере были щадящими. Если судить по воспоминаниям самих сидельцев, именно там они прекрасно отсыпались и восстанавливали силы после своих буйств, отдыхая от занятий по «уважительной причине». Ну а вечером… Вот что писал, к примеру, известный «смутьян» Московского университета и не менее известный основатель русской неподцензурной печати А. И. Герцен: «Как только смерклось и университет опустел, товарищи принесли нам сыру, дичи, сигар, вина и ликеру. Сторож сердился, ворчал, брал двугривенные и носил припасы. После полуночи он пошёл далее и пустил к нам несколько человек гостей. Так проводили мы время, пируя ночью и ложась спать днем» (Герцен А. И. Былое и думы. М.: Азбука, 2021. С. 154.). Можно предположить, что из-за подобных тепличных условий содержания кое-кто из учащихся сам нарывался на взыскание, чтобы немного отдохнуть.
В годы реакции, когда статус студента в глазах царской охранки был фактически равнозначен статусу революционера, университетский карцер стал спасением для многих членов нелегальных революционных кружков от более серьёзных наказаний. Так, уличённые в 1904 году в использовании университетской химической лаборатории для создания взрывчатых веществ студенты Андрей Арефьев и Иван Барсов были посажены в карцер под арест по пустяковому поводу: присутствовали на занятиях не в уставной форме. Но это было формальной причиной, по которой Совет университета отказал Московскому жандармскому управлению в выдаче означенных лиц в руки правосудия. И жандармы, и Совет университета хорошо понимали подоплёку ситуации, но студенты-анархисты в этот раз остались на свободе. Будущая их судьба нам неизвестна.
Карцер Московского университета (в отличие от университетского суда) канул в лету вместе с революцией 1917 года. Из бывшего узилища сделали кладовку, и единственное, что напоминало о былом назначении этого помещения, была тяжеленная кованая дверь, выбросить которую из-за её веса не представлялось никакой возможности. Так она и пролежала чуть не целое столетие и была обретена вновь лишь в 2004 году, когда этот замечательный памятник старого университетского быта был-таки извлечён из недр склада нынешнего ИСАА с помощью взвода солдат Кремлевского полка и помещён в создаваемый к 250-летию университета музей МГУ. Там он и пребывает по сей день.
Автор выражает признательность научному сотруднику Музея истории МГУ канд. ист. наук Е. Д. Араповой за предоставленные материалы университетского суда 1860–1870 годов.
Автор: доктор исторических наук, профессор кафедры истории и правового регулирования отечественных СМИ факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова Д. А. Гутнов
Дизайн: А. А. Магера