Чертобои

ЧАСТЬ I

Осенью 17... года мне было приказано отправиться в Роттердам по торговому делу. В голову купца Широкина, у которого я в то время имел честь служить, пришла смелая фантазия наладить поставки своих товаров в Европу. С этой целью он и послал меня по морю с партией образцов полотна собственного производства, которое, кстати сказать, сделало потом ему славное имя, чтобы я, как человек молодой и образованный, представил их европейским изнеженным и искушённым покупателям.

Признаюсь, я воспринял это поручение без особой радости. Тогдашнему мне, двадцатиоднолетнему юноше, полному сил и страстей, пришлась не по сердцу участь проболтаться с дюжину дней в открытом море на тесном корабле в сообществе грубых матросов. В ту пору меня более привлекала беззаботная петербургская жизнь с весёлыми кутежами в компании друзей и танцы на балах в обществе утончённых молодых барышень. Даже случай попутешествовать и непосредственно прикоснуться к культуре и быту заграницы, в отличие от прочих моих сверстников, не вызывал во мне ни малейшего возбуждения.

Этими и другими мыслями я поделился со своим другом Никитой Нагибиным, служащим в портовой таможне. Он по обыкновению сидел в своей конторке за крохотным и запачканным чернилами столом при кабинете начальства и неприятно, словно по нервам, скрипел пером по шершавой бумаге.

– Ну и что, поедешь, мир поглядишь, – наконец оторвавшись от своих дел, сказал Нагибин, и размечтался. – Я бы поехал. На Петербург ты ещё сто лет смотреть будешь, а Европа, брат, это совсем другое дело.

– Послушай, Никита, – тут же с надеждой воскликнул я, – может ты вместо меня и поедешь?

– Не могу, Митя, – закачал головой Нагибин, – служба.

И его перо вновь отчаянно заскребло по листу.

– Служба, – повторил я, поднимаясь со стула и, заложив руки за спину, зашагал по комнате. – Ну что же, видно такая моя судьба. Ничего не поделаешь… Никита! Так сыщи мне хоть корабль что ли. Не знаешь никого, кто в Роттердам на днях пойдёт? Я же с вашим морем никогда дел не имел.

Нагибин задумался и закусил кончик пера.

– Роттердам, говоришь? Знаешь что, ступай-ка ты в порт, – сказал он, поразмыслив. – Поищи там Плещеева.

– Кто таков?

– Капитан «Тревоги». Его часто нанимают купцы из коммерческих компаний. Летом он неделями на рейде стоит, а вот осенью и весной беспрестанно взад-вперёд по торговым путям ходит. Кажется, он собирался в Голландию. Если ещё не отплыл, то может и тебя забрать. Только человек он…

– Груб, пьёт?

– Как сказать, – уклончиво ответил Нагибин. – Нрав у него и правда вспыльчивый. Иногда до сумасшествия доходит. А так он человек вполне благородный. Так говорят, так говорят...

– Ох, не люблю я эту породу, – вздохнул я.

Тем не менее, я сразу отправился в порт. Погода была скверная, лил дождь, дул промозглый ветер, и я, ей Богу, отказался бы от своей затеи, если бы не удивительное везение. Обнаружилось, что Плещеева и его «Тревогу» в порту знает каждая собака, поэтому мне без колебаний указали, где его можно найти. Капитан стоял на берегу и смотрел, как его команда, подгоняемая звуками боцманского свистка, с шумом и криками нагружала утлую лодчонку провизией для снаряжения корабля в поход.

Плещеев был человек высокого роста, сутулый, лет сорока, в сером плаще, из-под которого виднелся иссиня-чёрный камзол, но до того заношенный, что дорогое сукно местами затёрлось и выгорело, приняв цвет бледной золы. На шею капитана с некоторым изыском был повязан накрахмаленный белый платок, сапоги начищены, а из-под шляпы торчала каштановая косичка с вплетённой в неё лентой. С первой же минуты он встретил меня высокомерно. Его серые прозрачные, будто во хмелю, глаза усмехались мне в лицо с явным пренебрежением. В это же время узкое лицо капитана, тщательно выбритое по щекам и острому подбородку, с чуть кривым длинным носом и длинными остроконечными усами, оставалось бесстрастным. Наконец он догрыз своё яблоко, чем увлечённо занимался, слушая меня, выкинул огрызок в воду, вытер пальцы о плащ и поинтересовался трескучим, но спокойным голосом:

– Милостивый государь, а вы точно выбрали тот корабль, который вам нужен?

ЧАСТЬ II

– Милостивый государь, а вы точно выбрали тот корабль, который вам нужен?

Не сразу поняв суть вопроса, я невольно посмотрел на корабль.

– «Тревога» – превосходная бригантина, – продолжил капитан. – Водоизмещение 200 тонн, манёвренная и при хорошем ветре даст фору любому кораблю в своём классе. Но я не про это.

– Тогда в чём дело? – удивился я.

Капитан склонил голову набок и окинул меня оценивающим взглядом. Очевидно, ему не нравились ни мой цивильный наряд, ни моё безусое лицо, ни манера держаться. И тут я увидел, как за спиной Плещеева матросы пронесли в лодку более дюжины ружей, бочки с порохом и какие-то копья, по виду напоминавшие гарпуны. Это стало первым зловещим и неприятным открытием, которое сильно меня смутило.

– А вы, сударь, что же, на войну собрались? – вырвалось у меня, и я вопросительно посмотрел на Плещеева. – Вы действительно капитан торгового корабля?

Проследив за моим взглядом, Плещеев обернулся, а затем, слегка наклонившись вперёд, тихо с расстановкой произнёс:

– Мы ходим по торговым путям, это правда. Как правда и то, что нас для этого нанимают, – и после паузы уже громче прибавил: – Если не передумаете и до вечера доставите свой груз, даю слово, что завтра вместе с нами выйдете в море. Если нет – прощайте навсегда!

Он приложил два пальца к виску, развернулся и, напевая что-то весёлое, направился к своей команде. Выбора у меня не было, поэтому к вечеру того же дня товары купца Широкина были погружены на корабль, положив тем самым начало моему странному и, пожалуй, самому опасному путешествию в жизни.

Экипаж корабля состоял из 32-х человек. Видя, как слаженно и быстро работают матросы, с каким обезьяньим проворством они ставят паруса, я подумал тогда, что это, наверно, одна из лучших команд на Балтике. Впрочем, мне, неискушённому в морских делах, и сравнить было не с чем. Возможно, меня поразило захватывающее зрелище подготовки корабля к выходу в море и незнакомое до сей поры предвкушение плавания по безбрежному и глубокому водному пространству. Но что я заметил наверное – это явное и чрезмерное возбуждение команды. В тот момент я отнёс его на истомившиеся по морю сердца моряков, что, как оказалось впоследствии, было ошибкой.

В своё распоряжение я получил крохотную каюту, которая имела выход в кают-компанию. Туда же выходили ещё три двери, за которыми располагались каюты капитана, его помощника и доктора.

Внешний облик последнего поразил меня чрезвычайно. С первого взгляда стало ясно, что это не обыкновенный судовой лекарь. Кроме пышного дорогого наряда доктор имел надменное и даже жестокое лицо. Он был невысок ростом, полноват, молчалив и фамилию имел соответствующую – Лютов.

– Пётр Иванович из немцев, поэтому у него такой грозный вид. Он один из лучших хирургов Петербурга, которого только можно было купить за деньги.

– Хирург? – с подозрением переспросил я. – А зачем на торговом судне нужен хирург?

Мы стояли на верхней палубе с Василием Пашковым, помощником капитана. Он был старше меня лет над десять, но разницы в возрасте не ощущалось, потому что человеком он был весёлым и общительным, с открытым широким лицом с ямочкой на подбородке и в усиках.

– Мы заботимся о здоровье команды, – пояснил он.

– А что может случиться? Вы собираетесь воевать?

– Шторма. Мы ходим через шторма, сударь, – улыбнулся он мне в ответ.

– Все проходят через штормы, – заметил я.

– Все, да не все, – словно не мне сказал Пашков, уклоняясь от прямого ответа.

И тут я удивился себе. Отправляясь в путь, я думал о грубой команде, о потраченном впустую времени, о скуке, но почему-то ни разу не брал в расчёт стихию. Наверно ещё и потому, что в первые дни плавания нам сопутствовала удивительно хорошая для осени погода. Небо было безоблачно, дул плотный попутный ветер, упруго обдавая собой моё непривычное к такому обращению лицо, и «Тревога», казалось, летела над волнами, а не шла по ним. Но чем дольше сохранялась эта безмятежность, тем заметнее менялось настроение в команде. Атмосфера на корабле становилась мрачнее и нервознее, не оставляя следа от того воодушевления, которое было замечено мной при отплытии.

ЧАСТЬ III

– Всяко бывает, – говорил боцман, невысокий краснолицый мужчина с сипящей одышкой, которая удивительным образом прекращалась, как только он брался за руководство командой. – Бывали сезоны, когда штормов мало, а бывали, что один за другим. Но чтобы вообще без них, такого не случалось. Не спеши, ещё успеешь повоевать.

Это он говорил Фёдорову, молодому долговязому и чрезвычайно жилистому матросу с большим кадыком на тощей шее. Я стал невольным свидетелем их беседы, когда проходил мимо по палубе и, остановившись неподалёку, прислушался.

– Алексей Григорьевич, хоть мне и страшно, но хочется побыстрее, – возбуждённо отвечал матрос. – На такое дело идём!

– Об этом пока не думай, – успокаивал боцман. – А когда начнётся, держись подальше от бортов, потому как в первую очередь тебя постараются стащить в море. К себе, то есть. А уж если очутился на краю, цепляйся за что можешь! Да тебя учили, поди... Знаешь, служил у нас матрос, вроде тебя. Фамилию уже не помню. Руки крепкие, как сучья. Вот он умел цепляться! Однажды шторм прошёл, а его нигде нет, только его руки на вантах и висят. Такие вот молодцы служили до тебя на «Тревоге».

Моряки рассмеялись. В тот момент мне их смех показался возмутительным и жутким. Ведь они говорили о смерти человека. Но их разговор больше прочего тревожной иглой уколол меня в сердце. Куда и зачем на самом деле идёт корабль? Не медля, я решил поговорить с капитаном, но он был занят, и до вечера задать ему вопросы не удалось. Только после ужина в кают-компании, когда он закурил свою длинную трубку, я спросил:

– Иван Андреевич, о каких штормах всё время говорит команда? Думаю, я имею право знать. Если вы не предупредили меня об этом на берегу, то сделайте одолжение, расскажите сейчас.

Плещеев криво улыбнулся.

– Милостивый государь, Дмитрий Петрович, возможно, я сыграл с вами шутку, не сообщив об истинной цели нашего плавания, но поверьте, как и обещал, мы доставим вас в Роттердам. Об остальном можете не беспокоиться.

– А мне кажется, – сказал низким голосом доктор, сидящий тут же, – что молодому человеку полезно было бы знать.

– А зачем ему знать? – развязано переспросил капитан. – Привяжем его к грот-матче и дело с концом. Не пропадёт!

– Да вы что?! – от возмущения я даже поднялся из-за стола.

И тут я вспомнил характеристику, данную капитану Нагибиным, и мне подумалось, а не сумасшедший ли он, раз ведёт себя так развязно.

– Да не сердитесь, – капитан усмехнулся. – Известна мне ваша порода, и характер я сразу понял, как только увидел вас. Взгляд высокомерный, а ко мне – брезгливый. Вам бы в столице сидеть, да за деньгами поволочились! Хотя я вас осторожно предупреждал. Другого, может, и не взял бы, а вас взял. Думаю, почему бы не проучить франта. Знаю я вас всех, накрашенных, в этом Петербурге.

– Да будет вам, Иван Андреич, – вступился Пашков.

– А что, ведь за деньгами поехал, разве не так? – не унимался капитан.

– Будто вы бесплатно работаете, – огрызнулся я.

– Не бесплатно. И денег у меня вдоволь. Но только потому, что другие не знают дело, которым занимается моя команда.

– А какое у вас дело, капитан Плещеев? – зло спросил я.

Капитан откинулся на спинку стула, потрогал ус и сказал.

– Вы знаете, сколько торговых кораблей тонет осенью и весной? А в год? Да откуда вам знать! Отчего они идут ко дну? Бури, шторма, ураганы?

– Погода, да.

Капитан покачал головой.

– Нет.

– Тогда отчего?

Плещеев, сидящий в свете мигающего фонаря, пускал изо рта дым.

– Морские глубины обитаемы, – вкрадчиво заговорил он, – там живут те, кто может управлять стихией, нагонять ветер и волны, создавать воронки, куда утягивают корабли. Вы никогда о таких существах не слышали?

– Вы сумасшедший, – вырвалось у меня, и я в надежде посмотрел на доктора и помощника капитана, но их лица были серьёзны.

Меня охватил страх. Я находился в открытом море на корабле с командой умалишённых фанатиков.

– Мы ходим по торговым путям, – продолжал капитан, – чтобы очищать их. А главный признак близости к нашему врагу – это шторм.

И тут, будто эхом, сверху и сбоку, и даже изнутри кают-компании приглушено раздалось:

– Шторм!

ЧАСТЬ IV

Мы кинулись на палубу, где уже собрался весь экипаж «Тревоги». Было заметно, что моряки находятся в состоянии крайнего возбуждения, рассматривая что-то вдали. Поначалу я принял их настроение за испуг, но затем, вглядываясь в их лица и прислушиваясь к громким восклицаниям, с изумлением признал, что это была радость. Даже восторг. Словно они увидели долгожданную землю или нечто, к чему шли очень долгое время.

Ночь стояла ясная, лунная. Море было спокойно, а звёзды на небе – близки и ярки. Но то, что я разглядел в следующую минуту, заставило меня вздрогнуть. По правому борту вдоль горизонта, насколько хватало глаз, раскинулась непроглядная тьма. Будто в том месте заканчивалось море и начиналась чёрная пустота.

– Это шторм, – со спокойствием сообщил мне помощник капитана Пашков, выводя меня из оцепенения. – Нам туда.

Я не поверил ему, но тут же услышал командный голос капитана:

– Все наверх! По местам! Поворот через фордевинд!

Плещеев двинулся к капитанскому мостику, я бросился за ним.

– Что вы собираетесь предпринять? – в беспокойстве спросил я.

Капитан кинул на меня короткий и, как мне показалось, хмельной взгляд, и с нарочитой учтивостью ответил:

– Думаю сделать поворот руля на правый борт, а у вас есть иные соображения?

На мгновение в моём сердце зародилась надежда, но тут я понял этот манёвр и воскликнул:

– Вы нас погубите! Это верная смерть! Мы должны обойти шторм! Вы потопите и корабль, и команду!

– Команда к этому готова, – невозмутимо ответил Плещеев. – Напротив, если мы попытаемся сбежать от стихии, мои ребята будут очень расстроены. А теперь, если не желаете делить хлеб и воду в карцере с крысами, не мешайте управлять кораблём, сударь! Не до вас сейчас, ей-богу!

Я посмотрел на Плещеева и похолодел. В свете яркой луны его глаза блестели, в них читалось неприкрытое безумие. И когда капитан продолжил отдавать самоубийственные команды, приправляя их крепкими выражениями, я, не зная, что делать и где укрыться, машинально бросился в каюту, понимая, что оказался заложником на корабле, полном сумасшедших людей.

Через какое-то время я ощутил, как корабль дал крен, что значило, что мы легли на курс в сторону неизбежной гибели, а затем «Тревогу» начало сильно раскачивать на волнах всё яростнее бьющих в её борта. Корабль наполнился глухим скрипом и треском. А меня охватило чувство беспомощной злобы.

В дверь каюты постучали и на пороге возник держащийся за притолоку, довольный, но совершенно мокрый Пашков.

– Дмитрий Петрович, что вы тут спрятались? Не желаете на шторм поглядеть? Очень хороший шторм, давно таких не было.

Это предложение показалось мне настолько нелепым, что я не сразу сообразил, что ответить и только сказал:

– Мы все умрём...

– Не умрём, – спокойно возразил Пашков. – А если и умрём, то не лучше ли прямо взглянуть в лицо смерти, как подобает настоящему мужчине? Каюта вас не спасёт, и надёжнее, как советовал капитан, привязаться к мачте. Вы не думайте, Плещеев, в сущности, человек хороший.

Тут Пашков улыбнулся.

– Пойдёмте! – повторил он, по-дружески хлопая меня по плечу. – Были на «Тревоге», а шторма не видели. Куда это годится? По моим мыслям, до утра всё равно ничего не произойдёт.

Пашков оказался прав. Всю ночь «Тревога» боролась с одним лишь штормом. Сырой ветер, дождь, удары молнии, словно артиллерия перед решающим штурмом, атаковала корабль. Ещё больший ужас нагоняли высокие волны, раз за разом налетающие на корабль, который, как казалось, сейчас захлебнётся и прямиком пойдёт вместе с нами на дно. «Бедствие, непременно случится бедствие», - думал я, что есть силы держась за какие-то верёвки и щуря глаза от колкого ветра и солёных брызг. При этом сами моряки не только не разделяли моих опасений, а даже напротив, вели себя так, будто находились на твёрдом берегу и в полной безопасности. Я видел, как Плещеев и Пашков спокойно беседовали о чём-то на капитанском мостике и даже смеялись.

К рассвету стихия немного улеглась, но именно в тот час я, и без того измученный ночными потрясениями, вдруг увидел, как из-за борта показалось нечто похожее на морду несомненно живого существа...

ЧАСТЬ V

…как из-за борта показалось нечто похожее на морду несомненно живого существа. Она была причудлива и омерзительна до такой степени, что было трудно признать в ней какое-либо известное мне морское животное. В густой, сбившейся в комки и похожей на тину шерсти путались водоросли, подвижный свиной нос блестел слизью, а два полных ненависти жёлтых глаза, расположенных под крошечными рожками, нервно бегали, упорно высматривая что-то на палубе. Через мгновение чудовищная голова исчезла, словно навеянная ночным кошмаром, на который я и списал это безобразное видение.

Передвигаться в шторм по палубе для такого сухопутного, как я, человека – тяжкое испытание. Временами мне казалось, что корабль уходит из-под ног и кренится так, словно пытается сбросить меня за борт или, желая затонуть, стремится отправить всю команду разом на корм рыбам. Преодолевая штормовую качку, я с величайшим трудом добрался до капитанского мостика.

– Послушайте, – обратился я к стоящим там Плещееву и Пашкову, перекрикивая шум ветра, – когда кончится эта буря?

– А чем она вам не нравится? – усмехнулся капитан. – Погодите, самое интересное ещё впереди.

– Возможно для вас, – ответил я, – но я устал и, по всей видимости, у меня началась лихорадка. Мне мерещатся призраки.

– Какие призраки? – переспросил Пашков.

– Что-то вроде фантомов. Сейчас какая-то уродливая тварь показала мне из воды свою мерзкую морду.

– Вахта, эх, – вдруг выдохнул капитан и устремил взгляд куда-то вверх.

Затем он перегнулся через борт и посмотрел вниз. Мы последовали его примеру.

– Раздайте оружие, – медленно проговорил капитан.

В море вокруг корабля, на который, поднимая шипящую пену, одна за другой накатывались высокие волны, мы увидели множество голов. Они, как поплавки, то выныривали на поверхность, то снова погружались вглубь. Причём каждая новая волна выносила их к кораблю всё ближе и в большем количестве.

– Что это? – крикнул я.

– Это морские черти. – спокойно ответил капитан и прибавил. – Ступайте, возьмите оружие, оно вам пригодится.

И в подтверждение его слов очередной вал, отхлынув от корабля, оставил на его борту несколько впившихся когтями в доски хвостатых существ, которые стали ловко и быстро взбираться на палубу.

– Я не умею драться, – простонал я.

– Тогда сейчас самое время научиться это делать, иначе, даю вам слово, я скорее взорву свой корабль, нежели дам захватить его этим тварям.

Сказав это, Плещеев двинулся на палубу, обнажая свою странную короткую и широкую шпагу.

Я понял, что экипаж «Тревоги» был застигнут врасплох. То ли вахта проворонила появление этой нечисти, то ли самой вахты к тому времени уже не было. Но когда команда дала первый ружейный залп, на палубе уже обосновалась дюжина этих морских тварей. Они, вероятно, не обладали человеческим разумом, ибо вели себя, как взбесившиеся звери. В пороховом дыму, ошалевшие от грохота, они как одержимые бросались на обороняющихся и тут же натыкались на выставленные вперёд штыки, кортики или шпаги. Без сомнений, перевес был бы на нашей стороне, если бы не постоянное пополнение этого бесовского воинства. Каждый раз, когда «Тревога» сильно кренилась, на палубу водой выплёскивалось ещё с десяток зелёных бесов, которые были заметно крупнее и злее предыдущих.

Я видел, как эти черти уже карабкались по мачтам наверх и оттуда с отвратительным визгом, усиленно разгоняемым ветром, бросались вниз на головы моряков. Таким манером они утащили за борт долговязого матроса Фёдорова, которому боцман настоятельно рекомендовал крепко держаться за ванты. Ещё одному моряку гнусная тварь свалилась прямо на плечи и впилась клыками в горло, и моряк сам кинулся в море, утаскивая за собой чёрта.

Капитан Плещеев дрался как сумасшедший. Он лез в самую свалку, нанося своей короткой шпагой удары направо и налево, заставляя чертей скулить и пятиться. Даже очутившись в окружении, он с лёгкостью отбивал атаки пяти, а может и большего количества тварей. Имей они разум, то, навалившись вместе, они непременно справились бы с ним, но черти бросались поочерёдно, и через короткое время всё для каждого из них было кончено.

ЧАСТЬ VI

В схватке я участия не принимал. Держа в одной руке бесполезную шпагу, а другой ухватившись за такелаж, я, будто заворожённый, наблюдал, как из трюма подавались заряженные ружья и пистолеты, а назад отправлялись отстреленные. Я видел, как на носу корабля трёх матросов во главе с боцманом черти неумолимо теснили к краю, и казалось, что ещё немного и их сбросят в море. Слышал грохот выстрелов, бодрые победные крики и стоны, полные боли. На правой стороне палубы уже стреляли за борт, не давая тварям подняться. Слева размашисто работал своей шпагой Плещеев, под чьими ногами безжизненной грудой лежали мохнатые туши.

– Чёрт тебя дери! – проревел он мне. – Не дерёшься, так хоть раненных выноси.

Я не сразу понял, что от меня требует капитан, но затем заметил в двух саженях от себя лежащего человека. По костюму я узнал в нём Пашкова. Я было кинулся к нему, но очередной удар волны свалил меня с ног, и путь к раненному я преодолел уже на коленях. До той поры я никогда не видел таких страшных ран, да и вообще большего, чем порез пальца не видел, поэтому, когда я склонился над Пашковым, мне показалось, что он мёртв. Но веки его дрогнули, и он приоткрыл один залитый кровью глаз.

Я не единожды пытался поднять его, но напрасно. Мы валились на палубу и катались по ней, как тюки. Издали до меня доносились страшные ругательства Плещеева, относящиеся ко мне. А я упрямо продолжал тащить этого человека, возможно единственного на корабле, кто отнёсся ко мне с участием. Но что-то постоянно мешало и не давало сдвинуть Пашкова с места. В суете я не сразу заметил, что когтистая лапа вцепилась в плечо помощника капитана и тянула его на край палубы. Не разбираясь, я ударил зелёное чудовище по голове шпагой как попало. И плашмя, и лезвием я с остервенением бил его до тех пор, пока адская хватка не ослабла, и я не выдернул Пашкова из страшных лап.

В трюм мы свалились кубарем.

– А вы, молодой человек, куда собрались? – осведомился Лютов, который хозяйничал за занавеской и уже осматривал раны лежащего на столе Пашкова.

– Наверх, – неуверенно ответил я.

– Вам самому нужна помощь, – он указал на мою руку. – Принесите-ка мне лучше воды из той бочки.

Я взглянул на свою руку, которая по-прежнему сжимала шпагу и увидел, что вся кисть в крови. Но я ничего не чувствовал. На палубу я больше не поднялся. О нашей победе я узнал только по восторженным крикам наверху, стрельбе и стихнувшему вдруг шторму.

До самого вечера я пробыл с доктором в лазарете, оказывая помощь раненым матросам. Пашков же был очень плох, и в сравнении с ним, моя рана казалась мне совсем пустяковой. Когда обессиленный я вернулся в кают-компанию, там меня встретил Плещеев. Он был чрезвычайно доволен и пил вино.

– Как вы можете пить и веселиться в такой день? – безразлично спросил я, смотря на налитый мне бокал. – Столько людей погибло, столько покалечено. Многие сейчас страдают.

– Вам этого не понять, – спокойно ответил он. – Умри мы, они бы точно так же пили и веселились. А раненым сегодня двойная порция выпивки, не переживайте.

– Вам совершенно не жаль свою команду.

Тут Плещеев развязал свой шейный платок, и я увидел длинный безобразный шрам, идущий от горла к груди.

– Рано или поздно умрёте вы, но что хуже, умру и я, – заговорил он. – Однако это пустяки. Ведь до нас на тот свет уже отправилось невероятное количество людей, среди которых были самые великие воины, мудрецы, святые. Так чего же нам, мелюзге, милостивый государь Дмитрий Петрович, бояться смерти, если это испытание преодолели достойнейшие из рода человеческого? Не лучше ли прожить жизнь так, как если бы не существовало страха за эту самую единственную жизнь, если её конец всё равно неизбежен? Те смогли, и мы сможем.

– Вы безумный, – поднимаясь, пробормотал я.

– А хотите я вам расскажу историю своего камзола? И кто мне его подарил? – Плещеев был явно пьян.

– Не хочу.

– Ну будет вам, Дмитрий Петрович, – капитан хитро прищурил глаз. – Только не лукавьте, что сегодняшний день не пришёлся вам по нраву.

Рана моя оказалась серьёзнее, чем я думал. Остаток путешествия я провёл в лихорадке и бреду. Казавшийся мне ранее жестоким Лютов не отходил от меня ни на шаг, делал мне примочки и бережно обрабатывал рану. Временами, когда мне чудилось, что из тёмных углов на меня смотрят жёлтые, полные ненависти глаза, а когтистые лапы стягивают меня на пол, доктор ласково успокаивал меня. Говорил, что я настоящий воин, морской волк, и что я ещё буду бороздить бескрайние просторы морей, завоюю почёт и славу. И от этого мне становилось только хуже.

В Роттердаме я пролежал в местной лечебнице ещё месяц, и если бы не тамошние доктора, то непременно лишился бы руки. В Санкт-Петербург я, ослабевший и исхудалый, вернулся спустя два месяца сухопутным путём, наотрез отказавшись идти туда морем. Только на родине я узнал, что в тот поход команда «Тревоги» лишилась семерых членов экипажа, в том числе и Пашкова, что расстроило меня чрезвычайно.

Но вот что странно, одним зимним вечером, сидя за столом, покрытым белоснежной скатертью, на которой стояли мерцающие под ниспадающим светом хрустальных люстр бокалы и блюда, в компании друзей, я вспомнил о «Тревоге». И мне стало интересно, где она теперь. В море ли она или затонула, отправляясь в очередной поход, чтобы очистить торговые пути. И какая-то тяжёлая тоска придавила моё сердце. Я залпом проглотил целый бокал вина, и она вроде как отступила. Вот только откуда же она – эта тоска – взялась?