Должна уточнить: всё это писалось лет 20 назад, что следует учитывать при чтении. Фразы типа «общаемся до сих пор» соответствуют тому времени, к сожалению.
Ну вот, год в детском саду я отбыла и осталась жива, надо было подыскивать себе нормальную работу. Сначала я с папулиной помощью потыркалась по близлежащим типографиям, но безуспешно. Забегая вперед, должна сказать, что каждый раз, когда приходилось искать новую работу, я пыталась проникнуть в полиграфию, – и ничего не получалось. Не судьба, наверное.
Степа благополучно окончил ясли и был переведен в детский сад рядом с домом. Определила я его на всякий случай в суточную группу, так как война дома была в разгаре. Еще до перевода я оформила Зайца на свою фамилию, так что в сад он пошел уже Воробьевым. Гнусов-то мой в свое время записал его на свою благозвучную фамилию, я и оглянуться не успела. Ну, при живом отце еще ладно, а так – зачем ребенку мучиться? Наш папаша только и делал, что уклонялся от алиментов, я его постоянно разыскивала с помощью судебных исполнителей. А Степа батю вообще не помнит.
В поисках работы я обратилась за помощью на свою родную кафедру, и там добрые люди навели меня на НИИ Приборостроения, где требовались специалисты моего профиля. Как говорил про меня Жирный, я – редкий специалист, то есть редко в чем специалист. Богадельня эта принадлежала министерству авиации. Естественно, это был «почтовый ящик» со всеми вытекающими оттуда последствиями. Попала я на опытное производство, в цех печатных плат. Сразу получила бешеную зарплату – 140 рублей, плюс кварталки. Это было круто: практически все мои однокурсники еще получали по 115 р. как молодые специалисты.
Производство – оно и в Африке производство: непросто, не очень чисто, довольно грубо, но – интересно. А тут еще трудилось много глухонемых, людей весьма специфических. Когда я в первый же день стала свидетельницей перепалки одного из них с диспетчером, то изрядно струхнула: куда же это я, бедная, попала? И в каком же дурдоме сегодня день открытых дверей?
Атмосфера в цехе царила веселая. Самой безобидной шуткой было предложение отправиться к «Евгении Марковне» в ответ на любой вопрос новичка. Проверку на вшивость я прошла успешно: практически каждый представитель противоположного пола счел своим долгом закинуть удочку насчет перепихнуться. Всем соискателям я вежливо отвечала, что благодарна за предложение, но, по счастью, не голодаю.
Народу в цехе было порядка пятидесяти человек, молодежи много, смешных людей еще больше. Мастером на моем участке фотохимии была Рыбакова Галина Семеновна. На 10 лет старше меня, здоровенная тетка с забавным дефектом речи: она не выговаривала буквы «Р» и «Л», заменяя их на «Е» или «Я». Представляете, как она выговаривала собственную фамилию? Слова «работа» и «выработка» тоже звучали неплохо. Но особенно мне запомнилось в ее исполнении словосочетание «белая лилия». В двух словах всего одна согласная: «беия иия» – кайф! Вскоре она стала старшим мастером, потом закончила любимый Полиграфический и сделалась начальником цеха. А сегодня мне позвонили и сказали, что Рыбакова умерла, завтра похороны.
Проработала я там долго, 13 лет, и похоронили мы народу довольно много, причем относительно молодого народу. Вредное какое-то производство.
Кроме начальника цеха над нами был еще начальник технологического отдела, Аннапольский Вячеслав Давидович. Такой большой, породистый, некогда красивый еврей, жутко вредный и злопамятный. Очень любил устраивать всякие собрания и политинформации, а также разборы полетов, особенно перед праздниками. Обожал наорать на кого-нибудь при большом скоплении народа, а вот чувства юмора был начисто лишен.
Работа в цехе была полуторасменная, то есть, часть рабочих выходила с обеда и часов до 8–9 вечера. А мы, технологи, должны были раз в неделю с ними отдежурить. Мне эти дежурства нравились: начальство в 5 часов уходит, никто не орет. Можно спокойно заняться своими делами, дожидаясь, пока пролетарии не закончат работу. А потом все обесточить, закрыть цех и сдать ключи.
Но вот однажды Аннапольскому приспичило провести партсобрание в день моего дежурства, причем по тогдашним веяниям (при Андропове) его начали по окончании рабочего дня. Долго я маялась, дожидаясь конца собрания, которое проходило в смежном с моим помещении. Наконец, очумевшие коммунисты вывалились в цех. Аннапольский, продолжая что-то вещать, подошел к городскому телефону, стоявшему на моем столе. Аппарат был ветхий, у него отходил провод, который надо было прижимать, чтобы хоть что-то услышать. «Папа», как мы звали Аннапольского, помучавшись с аппаратом, начал возмущаться. А я возьми да и ляпни:
– Вячеслав Давидович, а вы скажите туда: «сержант, положь трубку!»
– А почему сержант? – прибалдел Папа.
– Ну что же там, майора посадят? ^
Папа продолжал растерянно вертеть телефон. Прикалываться мне надоело, да и народ вокруг делал страшные глаза, и я сказала:
– Там провод отходит у трубки, его надо прижать.
И тут Папа откашлялся и хорошо поставленным голосом сказал в телефон:
– Сержант! Прижмите, пожалуйста, трубку!
Громко смеяться я не могла, от сдерживаемого хохота полились слезы. Коммунисты вокруг тоже давились от смеха. А Папа, поговорив-таки по телефону, озабоченно спросил:
– А почему она плачет?
Пришлось ронять линейку и лезть за ней под стол.
Однажды мы с ним попали вместе на одну экскурсию, да не куда-нибудь, а в Ригу, на три дня. Я думала, что отдых будет испорчен начальственным занудством тем более, что Папа прямо-таки на дерьмо изошел, когда узнал, что путевка досталась мне. Но я была приятно удивлена. Папа сделался вежлив, даже галантен: подавал руку при выходе из автобуса, занимал светской беседой и т.д. Совершенно другой человек! Когда увидела его в поезде, одетым в треники и веселенькую распашонку, меня чуть Кондратий не хватил. Но сказка кончилась по возвращении на работу.
В начале 90-х Папа развил бурную деятельность, понимая, что на платах можно делать приличные деньги. Но к кормушке его высшее начальство не подпустило, и он в конце концов свалил к дочери в Израиль. Там его кандидатская степень, естественно, никого не интересовала, и кормился Папа какой-то ерундой. А в начале марта этого года умер.
Начальником техбюро, вернее, И.О, был вначале Сасин Владимир Петрович. Развеселый мужик, очень компанейский. Играл почти на всех струнных инструментах, отдавая предпочтение банджо. По его мнению, все женщины делятся на «хищников» и «созданий», причем хищники преобладают. Очень верное наблюдение.
Очередной начальник цеха привел с собой новую начальницу техбюро. Вот тогда-то мы и поняли, что до сих пор жили прекрасно. Алла Ивановна Маркова оказалась жуткой бабой, холериком откуда-то из Краснодарского края. Бездетной, в разгаре климакса. Только с ее приходом мы узнали, что такое энергетический вампир, – Папа не шел с ней ни в какое сравнение.
Прямо с утра мадам принималась на кого-нибудь визжать, без этого день не начинался. Потом до конца дня она ходила довольная, а народ глотал валерьянку и прочие успокоительные.
Я одно время ставила на ней опыты. Стоило похвалить ее самосвязаный свитерок, и Маркова начинала горячо меня любить. Любовь ее была необычайно тяжела, долго я не выдерживала. Тогда достаточно было вежливо возразить на что-либо, – опачки! – и ты опять враг №1.
Мне-то было полегче, мое рабочее место находилось в цехе. А вот девчонки, которые сидели с мадам в одной комнате, буквально на стенку лезли. Каждый день кто-нибудь рыдал. В конце концов мы сами озверели и «ушли» ее. Да-да, в коммунистические времена, при парткомах и профкомах, это было возможно. Стоило это много нервов и крови, но победа осталась за нами.
А вообще жили мы весело. Устраивали замечательные вечера перед праздниками, с концертами и беспроигрышными лотереями. Выпускали всякие смешные стенгазеты, ездили на экскурсии. Зимой обязательно был заезд в наш пионерский лагерь. А там, кроме стаканизации и бутылизации с танцами, были еще шашлыки у родника, лыжи, снегокаты и много чего другого – кому как повезет.
Вообще народ в цехе подобрался сильно пьющий, некоторых это доконало.
Слава Николаев – замечательный, веселый мужик, гитарист и бабник. Умер в 42 года с помощью спиртного и второй жены.
Вера Наумова – не дожила до сорока лет, это же надо было так печенку пропить!
Витя Байбуз, когда-то офицер, уволенный из рядов за пьянку. У нас работал технологом, потом мастером. Спился в лоскуты, несколько лет назад был зарезан собственным сыном под Новый Год.
Были, правда, и удачно закодированные кадры, но немного. Производство наше питию способствовало: казенный спирт лился рекой. В месяц цеху полагалось порядка 20 литров технического спирта (сама считала потребность, так что знаю!), но львиная доля его уходила на протирку оптических осей работников. Спирт являлся валютой, за которую можно было получить все, что угодно.
На чем только спирт не настаивали, некоторые рецепты были просто изумительными. Мне больше всего нравилось на смородиновых почках, тем более что доступен такой деликатес только весной.
С годами праздники и дни рожденья стали отмечаться все шире. А с развитием перестройки и развалом родной оборонки это начало приобретать болезненный характер, напоминая пир во время чумы. Меня это серьезно беспокоило. С одной стороны родной коллектив с техническим спиртом в ассортименте, а с другой – Большакова плюс Пал Евгеньич с медицинским спиртом и разливным пивом. Спиваться мне на самом деле не очень хотелось, тем более что похмелья стали гораздо тяжелее, а спасительные провалы в памяти, по моему подозрению, таили в себе всякую пакость.
В общем, обошлось. После некоторых резких телодвижений, которые включали и смену работы, я стараюсь избегать крепких напитков. Но это все потом. А пока мы делали печатные платы, которые шли на самолеты, ракеты и космические корабли.
Это было довольно интересно. До торжества демократии мы активно развивались. Постоянно приходило новое оборудование, очень импортное, его надо было осваивать. Новые техпроцессы, новые материалы.
В 1985 году институт получил орден Ленина, кажется, за «Буран». Отмечали в ГКЗ «Россия», успели до Горбачевского сухого закона.
Платы было не так сложно сделать, как сдать заказчикам. Заказчики (военные, разумеется) были летчиками, моряками и прочими. С моряками проблем было мало: их представляли молодые мужики. Достаточно было прийти в расстегнутом халате (чистом, выходном) с короткой юбкой под ним. Моряки подписывали все, что угодно, не отрывая глаз от твоих колен. А вот у летчиков и прочих представляли заказчика тетки в летах, с ними надо было выворачиваться наизнанку, ходить по несколько раз.
С конструкторами тоже заморочек хватало, особенно когда они пересели с кульманов на компьютеры. Словом, скучать было некогда. Особенно когда вдруг появлялся какой-нибудь брак в продукции. Можно было перепробовать все научные методы, можно – излюбленный на Руси метод тыка или даже шаманить до посинения, – брак исчезал так же внезапно, как и появлялся.
Разок довелось съездить в командировку в Казань, на «Тасму». Ездили на пару с одной нашей девицей, Танькой Даевой. Болтались там три дня, дело было холодным ноябрем. Казань запомнилась очень грязной: тротуары засыпаны шелухой от семечек и прочей дрянью. Но хозяйственные магазины были на высоте, как и везде на периферии в те годы. А из местных продуктов запомнился чак-чак и катык (по-моему, прототип йогурта, продавался в молочных бутылках).
Вскоре меня восхотели отправить туда еще раз, причем в одиночестве. Но я решила, что хорошего понемножку, не рвалась я в Казань зимой, да и делать там было нечего. Пришлось обнаружить знание КЗОТа: с ребенком до 8-и лет без моего согласия послать в командировку не имели права. Начальство в очередной раз на меня обиделось.