Мысль о побеге, приходят к выводу многие исследователи, не оставляла Пушкина. Идея нынешнего была из незатейливых. Ранее Пушкин, как помним, числился за ведомством К. В. Нессельроде, в Государственной коллегии иностранных дел, как раз там, где служил А. Грибоедов. Он в то время, получив высокое назначение, начал формировать тегеранскую миссию. Но многие его кадровые предложения одобрения начальства не вызывали. Он мог предложить Пушкину и П. А. Вяземскому, тогда же изъявившему желание какое-то время побыть в Тегеране, хитрый ход. Оба должны были самостоятельно добраться до Кавказа, прибыть в Персию, а там, будучи послом, он смог бы включить их в штат сотрудников, известив об этом Петербург post factum. Именно тогда в письме жене (7 мая 1828 г.) Вяземский обронил недвусмысленную фразу: «Пушкин едет на Кавказ и далее, если удастся».
Подобный приём не был изобретением Грибоедова, его не раз применяли, когда желаемая персона не могла получить по каким-то причинам назначение в иностранную миссию. Знал или нет Грибоедов о «конечной» цели пушкинской затеи с путешествием на Кавказ и работой в дипмиссии в Тегеране — не суть важно.
Кстати, во 2-й главе «Путешествия в Арзрум…» есть косвенное подтверждение гипотезы — строки, в подтексте которых чувствуется, что путешествие сопрягалось у Пушкина с мыслью о «загранице»:
«”Вот и Арпачай”, — сказал мне казак. Арпачай! наша граница! Это стоило Арарата... Никогда ещё не видел я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вёл я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда ещё не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоёван: я всё ещё находился в России».
Но, по закону подлости, после отъезда Грибоедова у Пушкина непредвиденно начались сложности, связанные с делом о стихотворении «Андрей Шенье». Ни о каком получении паспорта для поездки на Кавказ в этой ситуации и мечтать не приходилось. Тем не менее Пушкин подал, как надлежало, просьбу об определении его в действующую против турок армию. На что последовал ледяной «высочайший» отказ на его пребывание на театре военных действий. Эта переписка происходила во вторую половину февраля.
А. П. Керн рассказывала, что в ту зиму поэт бывал часто «мрачным, рассеянным и апатичным». Само нахождение в Петербурге ему казалось невыносимым. И вот тогда 5 марта 1829 года, не имея на поездку разрешения, он умудряется взять подорожную до Тифлиса в ведомстве Петербургского генерал-губернатора. Через три дня выехал в Москву, где задержался. Там-то и узнал о гибели Грибоедова из письма, полученного от Н. Н. Раевского-младшего.
Одновременно неприятности начались и у Вяземского. 7 апреля 1829 года князь, прослышав о трагедии, признается в письме к И. И Дмитриеву:
«Сильно поражён ужасным жребием несчастного Грибоедова. Давно ли видел я его в Петербурге блестящим счастливцем, на возвышении государственных удач; давно ли завидовал ему, что он едет посланником в Персию, в край, который для моего воображения имел всегда приманку чудесности восточных сказок. Обещал ему навестить его в Тегеране и ещё на днях, до получения рокового известия, говорил жене, что не будь войны на востоке, я нынешним летом съездил бы к нему».
Трагическое известие перечеркнуло возможные планы Пушкина оказаться где-нибудь в Париже. Почему называется именно Париж? Исхожу из того, что буквально на следующий день после того, как царь не разрешил ему отбыть в действующую армию на Юге, по тому же адресу он отправил просьбу об отпуске на 6—7 месяцев для посещения Парижа. И вновь, спустя всего два дня, его известили, что и в поездке во Францию ему отказано.
Но и после известия о трагической гибели Грибоедова от плана проследовать на Юг Пушкин не отказался, о чём дядя поэта Василий Львович сообщил в письме к Вяземскому. Хотя затея с побегом за границу, понимает Пушкин, становится более чем призрачной. Интересно, что и семья Раевских в курсе того, что Пушкин по-прежнему намерен оказаться в Отдельном Кавказском корпусе. Единственное, что тогда могло его остановить — это женитьба. Но полученный от Натальи Гончаровой ответ, больше похожий на отказ, убирает последний барьер для поездки на Юг.
Другой целью поездки было желание свидеться с братом и друзьями-декабристами, сосланными на Кавказ. В кавказском корпусе сосланных декабристов, для которых был создан особый режим, служило около 60-ти человек. Встреча с ними оказалась наполнена радостью и одновременно горечью:
«Здесь увидел я нашего Вольховского, запылённого с ног до головы, обросшего бородой, изнурённого заботами. <…> Здесь увидел я и Михаила Пущина, раненного в прошлом году. <…> Многие из моих старых приятелей окружили меня. Как они переменились! Как быстро уходит время!»
Чуть ниже я остановлюсь на других целях пушкинского путешествия, которое с момента известия о гибели Грибоедова становится именно путешествием. Итак, 1 мая Пушкин выезжает в Грузию, не зная, что его затея — никакая не тайна для властей. Ещё 22 марта Бенкендорф сообщил о его поездке санкт-петербургскому военному губернатору и сделал распоряжение о слежке. Так что «параллельно» его передвижению, то чуть отставая, то немного забегая, следует эстафета распоряжений и донесений:
«Военному губернатору Грузии генерал-адъютанту Стрекалову
Известный стихотворец, отставной чиновник Х класса Александр Пушкин отправился в марте месяце из С.-Петербурга в Тифлис, а как по высочайшему его имп. величества повелению состоит он под секретным надзором, то по приказанию его сиятельства (графа И. Ф. Паскевича) имея честь донести о том вашему превосходительству, покорнейше прошу не оставить распоряжением вашим о надлежащем надзоре за ним по прибытии его в Грузию.
Генерал-майор бар. Д. Е. Остен-Сакен
12 мая 1829 г.»
По дороге на Кавказ Пушкин сделал существенный крюк, вёрст двести лишних, — заехал в Орёл. Зачем? Захотел предварить своё появление на Кавказе встречей с генералом А. П. Ермоловым, прославленным «проконсулом Кавказа», как его называли. Встреча состоялась, подтверждением тому запись Пушкина в его «Кавказском дневнике». Что обсуждали два великих человека — можно лишь предполагать. Конечно, о Кавказе и заговорили о гибели Грибоедова. Сохранилось свидетельство самого Ермолова: о встрече с поэтом генерал рассказал Денису Давыдову, а тот в мае 1829 года написал об этом Петру Вяземскому:
«Был у меня Пушкин. Я в первый раз видел его и, как можешь себе вообразить, смотрел на него с живейшим любопытством. В первый раз не знакомятся коротко, но какая власть высокого таланта! Я нашёл в себе чувство, кроме невольного уважения. Ему также, я полагаю, необыкновенным показался простой приём, к каковым жизнь в столице его верно не приучила».
И далее, хваля поэтический талант Пушкина, Ермолов восклицает:
«Вот это поэзия! Это не стихи нашего знакомого Грибоеда, от жевания которых скулы сводит».
Элементарное сопоставление этой строки из письма с пушкинской записью о Ермолове в своём «Кавказском дневнике»: «О стихах Грибоедова говорит он, что от их чтения — скулы болят», позволяет сказать, откуда появился простой и непринуждённый ответ сопровождавших арбу с телом убиенного дипломата — «Грибоеда». Помня разговор в Орле, Пушкин сохранил то самое выразительное слово, которое произнёс Ермолов.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—260) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 153. Последний прижизненный словесный портрет Пушкина
Эссе 154. Симптомы к тому времени уже воспринимались Пушкиным как приближение жуткого рубежа