Она умирала долго, тяжело и без прикрас... Только глаза её становились всё глубже и темнее по мере приближения неизбежного. В последние дни они были словно бездонные озёра, наполненные мудростью и проницательностью, словно видели то, что недоступно другим. Или, может быть, это кожа её лица становилась всё бледнее, подчёркивая тьму зрачков?..
В конце лета я привёз её из загородного дома и, поскольку уже стемнело, решил остаться на ночь. Посреди ночи, направляясь в ванную, она поскользнулась и упала. Позже выяснилось, что она сломала шейку бедра. Для пожилых людей это почти приговор.
Дальше всё произошло стремительно: скорая помощь – больница – операция, и десять дней в палате. Когда мы ехали в больницу, я неожиданно вспомнил, как в детстве ночевал у соседки тёти Кати, когда хоронили отца. Он разбился на мотоцикле, столкнувшись с грузовиком на тёмной дороге. Маме было всего двадцать восемь, мне три, и она не хотела травмировать меня новостью о смерти, поэтому отвела из дома и сказала, что папа уехал в командировку... Замуж она больше не вышла, боясь, что новый мужчина не станет для меня настоящим отцом.
Когда её выписали, мне пришлось уволиться с работы, чтобы ухаживать за ней: нанять сиделку мы не могли себе позволить, так как в это время помогали старшему сыну с покупкой жилья.
Я перебрался в её маленькую квартиру, где по несколько раз в день менял ей пелёнки, мыл и кормил её. Она не жаловалась. Ни слова упрёка. Только иногда тихонько вздыхала, если я неосторожно её переворачивал. А потом шептала: "Всё хорошо, сынок, всё хорошо..."
Раньше я и не подозревал, насколько слаб и брезглив. Ночами, лёжа на диване рядом с её кроватью, я тихо плакал от беспомощности. Возможно, было бы красиво сказать, что эти слёзы были от жалости к ней. Но, честно говоря, мне было жаль и себя. Надеяться было не на кого: дети были заняты своими семьями, а моя жена... Она сказала: "Это твоя мать, но для меня она чужой человек..."
В тот момент я вспомнил, как впервые привёл домой свою невесту Аню, чтобы познакомить её с матерью. Мама была приветлива и любезна весь вечер. Но когда Аня ушла, мама, глядя на меня, сказала: "Она хорошая девушка, но что-то в ней не так... Но решать тебе, сынок."
И хотя их отношения всегда были уважительными, между ними оставалась какая-то невидимая преграда.
Теперь мы снова остались вдвоём, как когда-то давно. По вечерам, лежа в темноте, мы долго разговаривали. Она рассказывала о своём детстве, о том, как во время войны в их деревню пришли немцы, и как она с сестрой прятались, наблюдая за чужаками, которые играли на гармони и смеялись.
Она вспоминала отца, которого я почти не помнил. Или, может, и вовсе не помнил... В памяти лишь смутный образ высокого мужчины с колючей щетиной, пахнущего табаком, который поднимал меня на руки и повторял: "Мой мальчик, мой сын..."
Состояние её ухудшалось, и наши ночные беседы постепенно сошли на нет. Мне казалось, что она теряет силы из-за того, что я плохо её кормлю. Поэтому я стал заказывать лучшие блюда из ресторанов, но она почти не притрагивалась к ним. Когда я спрашивал, вкусно ли ей, она слабо улыбалась и говорила: "Ты у меня настоящий кулинар."
В последнюю ночь она вдруг вспомнила, как в её школе впервые появились цветные карандаши, и как одноклассница принесла целую коробку. Карандаши были такими яркими, что она не удержалась и взяла один без спроса. Вечером бабушка узнала об этом и наказала её. Мама просила у меня прощения за то, что когда-то тоже была строга со мной, боялась, что я пойду по кривой дорожке.
Я гладил её руку и чувствовал стыд, хотя давно простил и забыл тот случай.
Под утро ей стало совсем плохо, и когда приехала скорая, она на мгновение пришла в сознание. Она сжала мою руку и прошептала: "Как же ты теперь без меня... Совсем ещё мальчик... Такой неопытный..."
Она не дожила всего месяц до своего восьмидесятого дня рождения. А на следующий день после её смерти мне исполнилось шестьдесят пять...