А сейчас я буду писать о грустном, горьком и несправедливом. И вполне возможно, что кто-то об это поранится. Но я верю, что взрослые люди способны позаботиться о себе.
В одном из недавних текстов о велосипеде, которого не было, я писала о том, что внутреннему ребёнку человека, который не был увиден родителями в достаточной степени, не имел права проявляться, важно сейчас услышать от внутреннего взрослого, что теперь его видят, теперь у него есть взрослый, который выдерживает его любым.
В комментариях одна женщина вспомнила Золушку из старого советского фильма. Как она, Золушка, говорила, что ей до смерти надоело самой себе делать подарки. И дальше женщина пишет: «Да, я могу. Саму себя свозить в отпуск, саму себя отвести в сауну, самой себе сделать подарок, саму себя прогулять в парке и так далее. Иногда, кстати, не могу. Нет денег на ту поездку, которую хочется, нет сил, чтобы идти в парк, нет здоровья, чтобы в сауну пойти. И прочая, прочая. Но дело не в этом. Есть вещи, которые работают, только если ты их получаешь от другого человека. Признание, уважение, принятие, любовь важно, когда это от другого... И почему-то вранье самой себе, что теперь я себя принимаю и о себе забочусь, ни черта не помогает». А велосипед, к слову, у женщины был, а вот проявлять чувства было чревато разным неприятным.
Мне есть, что сказать. Не только этой женщине. Многим таким, как она, кому не повезло. Тем, кому больно, хотя прошли годы.
Если вы воспринимаете свои слова себе, как враньё, значит, вы себе врёте. Если ваш внутренний ребёнок вам не верит, значит, вы с ним не честны. Значит, вы его не видите. И не слышите. Значит, вы продолжаете надеяться его починить. Ну, или себя. Чтобы перестать быть с дефектом. Чтобы не болело. Чтобы не хотелось порой рыдать в голос. Потому что увидеть — это признать и дать право быть и оставаться таким. Таким, с которым непросто, раненым, у которого, возможно, болит всё и везде, таким, которому недоступно, и возможно, никогда не будет доступно то, что другие получают легко.
Чем больше боли пришлось встретить на жизненном пути вашему внутреннему ребёнку, тем больнее вам будет это видеть. Тем вероятнее вы будете отворачиваться, не выдерживая этой боли. Тем чаще вы будете пытаться заткнуть эту боль чем-то или кем-то. Тем больше времени у вас уйдёт на то, чтобы научиться смотреть, не отворачиваясь, не пытаясь преждевременно утешать, не затыкая, не анестезируя себя и его, не каменея. Такая вот правда жизни. Ни разу не радужная.
Давать без просьб, видеть, отражать, принимать и вот это всё прочее прекрасное человеку должны были его родители. В детстве. На сто процентов не дали никому. Но кому-то дали слишком мало. А с некоторых ещё и взяли за это данное чудовищную цену. Такая вот правда жизни. Ни разу не радужная.
Ожидание во взрослом возрасте тех, кто даст просто так, — это история о том, что не оплакан и не отгорёван тот факт, что настоящие родители не давали и и не дадут, уже никогда никто не даст, а только ты сам, но и ты сам не являешься безграничным, увы. И у тех, кому не повезло, на горевание могут уйти годы. Потому что это большое такое горе. И только после этого можно будет быть честным со своим внутренним ребёнком. А прежде это будет, действительно, враньё, и поверить в него невозможно, ибо себя не обманешь. Такая вот правда жизни. Ни разу не радужная.
Если я напишу подруге, что я болею и нуждаюсь, есть вероятность получить чай. Или от детей есть вероятность получить. Не всегда. Потому что никто мне не мама и не папа, а я ни для кого не ребёнок. И чтобы что-то получить, для этого нужно говорить, просить, демонстрировать нуждаемость, уязвимость, боль. И давать что-то в ответ: иногда просто благодарность, иногда внимание, иногда ответный визит с чаем, а иногда — деньги. Такая вот правда жизни. Ни разу не радужная. И именно с признания, что правда жизни именно такова, и с оплакивания этого факта начинается настоящий и честный разговор со своим внутренним ребёнком.
Если ваши родители были садистами, если не просто говорили «не ной», а лупили, наcиловали, не кормили, выгоняли из дома, пытались yбить, или если вы более хрупкий человек, чем другие, тогда вашему внутреннему ребёнку нужно не плакать, а рыдать, выть на луну, извиваться в судорогах, сжимать кулаки, топать ногами, кусать одеяло лупить подушку, орать... И так не один раз. И возможно, что и не один год. Пока не отпустит настолько, чтобы не начать оплакивать. После станет легче. Я точно это знаю.
У меня было три велосипеда. В девяностые был новенький японский, с подсветкой, корзинкой и наклеечками. Белый с розовым. Но выносить их за пределы квартиры было нельзя. «Украдут, сломаешь, потеряешь, поцарапаешь...» Так что фактически велосипеда тоже не было. Зато избиения и вышвыривания из дома в минус тридцать два были, с ни разу не прекрасными продолжениями. Так тоже бывает. Такая вот правда жизни. Ни разу не радужная. Но я точно знаю: если человек выжил, это является показателем того, что у него есть ресурс жить дальше и жить хорошо. Но больно, да. Адски больно. И выбор не смотреть в эту боль заслуживает уважения, как и выбор остаться в вечном ожидании, что мир внезапно изменится. Любой имет право на этот выбор.
Мне потребовалось примерно пять лет терапии, когда у меня каждую неделю за редкими исключениями был человек, который меня видел и отражал. Человек, который оставался со мной, даже когда я видела в нём источник всех своих бед, когда ненавидела, когда любила, когда требовала невозможного, когда рыдала, размазывая сопли по лицу и футболке, когда молчала, когда говорила, что вся эта терапия не работает. Человек, который принимал. И видел за этим всем меня. За деньги, да. И всего час в неделю. Час в который я прикладывала иногда колоссальные усилия, чтобы не отворачиваться от себя. Час, после которого я уходила выть и орать, и злиться на мир, и жалеть себя. И плакать в три ручья. О том, что такая вот правда жизни. Ни разу не радужная.
Только недавно я увидела, что могу к себе не с «что ж с тобой вечно не так», а с «ты ж мой зайчик, как же тебе здесь больно, не удивительно, что ты не можешь так, как хочется и надо». И сейчас я могу честно говорить со своим внутренним ребёнком. По мне, оно того стоило.
Нет, не всем надо пять лет. Кому-то бывает необходимо и больше. А кто-то обходится и без терапии. Такая вот правда жизни. Ни разу не радужная.
Если вам грустно от чтения историй о неувиденности, о раненом внутреннем ребёнке, вероятно, ваш путь будет легче и короче. Вероятно. Гарантий нет. Если вам хочется рыдать, если вас раздирает на части, вероятно, вам будет больнее и потребуется больше времени. Такая вот правда жизни. Ни разу не радужная.
Извините. Единорогов сегодня не подвезли. Взрослая жизнь — часто больно, дорого и без гарантий. Но и того, ради чего стоит эту взрослую жизнь продолжать жить, очень много, и оно того стоит.
