Продолжение военного дневника полковника Наркиза Антоновича Обнинского
13 февраля 1856, понедельник. Прекрасный день и давно невиданное солнце. Благодаря Бога, Краснопольский мой будет жив; у него была тифозная горячка, 14 дней он лежал без памяти, и его обливали холодной водой; на 15-ый его приобщили; теперь поправляется, сидит на кровати и пьет бульон.
После обеда, от 3 до 5 часов делал ученье дружине, погода была прекрасная; но только что возвратился домой, как вдруг сделалось темно и повалил такой густой снег, что на дворе ничего нельзя было различить - вот климат! Филимонов просил сегодня позволения отпустить песенников своей роты к какому-то капитану стоящего рядом с нами Смоленского пехотного полка.
Этот капитан слышал его песенников, когда мы возвращались с ученья, и так пленился их пением, что дал им 5 рублей, обещая дать еще 10, если они пропоют у него вечер.
14 февраля 1856, вторник. Сегодня зван я на пирог к курскому ополченцу В. Е. Стремоухову. Он здесь известен всем под именем "ополченного деда", которым окрестил его Ушаков (Александр Клеонакович). Личность замечательная: взгляд рассерженной кошки, улыбочка, никогда не сходящая с уст, щетинистые, вечно двигающиеся брови, громадные, крашеные черным, усы, маленькая фигурка, нагнутая вперед под 96 градусов, и сухие, тоненькие ножки.
Служил когда-то в гвардии, потом вояжировал. Имеет внучат, но еще живой и бодрый старичок. Его все знают в нашей дивизии; всякий солдат, завидев его, скажет "вот дедушка проехал", и нет офицера в целой Крымской армии, который бы не знал каких-нибудь стихов, посвящаемых ему каждый вечер нашим неоценённым генералом Чернышевым (Федор Сергеевич).
По субботам вечера у князя Эристова; ему прислали из Грузии славного кахетинского вина, С. клюкнул, и вот экспромт: "Помнишь, дедушка, субботу, кахетинское вино, как и в рвоту, и в икоту тебя бросило оно"... и т. д. За ужином все общество всегда занимается дедом, - кто что придумает. Дед и глазом не моргнет: остри, кто хочет и как угодно, еще и сам подсказывает.
Есть в нашем лагере превысокий курган; он назначен отхожим местом для солдат, и всякий его далече объезжает от нестерпимых миазмов. Один раз, после ужина, генерал Ушаков говорит: "Вот, господа, все мы утешаемся дедушкой, а никто из нас не подумает, где мы его похороним, когда он умрет?".
Я говорю: "На кургане". "Браво! - закричало все общество, - место избрано для деда настоящее - злачное и спиртуозное... Да, послушайте, он там не сгниёт... станут люди приходить издалека на поклонение, Крым обогатится".
"А я, - замечает уже сам С., - в завещании прикажу своему сыну, чтобы тут кабак построил: имение ему я не оставляю, - так вот ему и средство разбогатеть"... "Хорошо, говорят, но надо и эпитафию приготовить". "У кого карандаш есть, - отвечает Чернышев, пишите и эпитафию:
"Здесь, в холме уединённом, в мундире скромном, ополченном, лежат останки старика, погибшего от травника"...
16 февраля 1856, четверг. День чудесный, солнце, и снегу как не бывало. Начальник штаба делал моей дружине смотр и сказал мне: "votre compagnie, colonel, c'est la perle de notre milice" (ваша рота, полковник, - жемчужина нашего ополчения). Он едет сегодня во французский лагерь заключать перемирие.
17 февраля 1856, пятница. Мороз в 5 градусов. По случаю счастливо отбытого смотра, мои офицеры угощают меня обедом; я их упрашивал, что это мое дело, но они уперлись на своем. Обедали мы в Бахчисарае у Данцигера. Там было несколько французских офицеров и трое англичан; с ними прелестный черный понтер.
Возвращались верхами в 7 часов вечера и на дороге встретили генерала Тимашева (Александр Егорович) и дипломата Озерова (Александр Петрович), возвращавшихся от французов с ответом к главнокомандующему. Тимашев говорил мне, что "во французском лагере весть о перемирии встречена всеобщим восторгом: на уговорный пункт у Черной речки выехало их более 50 офицеров, были и дамы верхами; французские офицеры были очень вежливы с нашими и на прекрасных арабских лошадях".
18 февраля 1856, суббота. Сегодня была панихида по покойном Государе (Николай Павлович), на горе под открытым небом. Служил благочинный Полоцкого полка, старичок с тремя медалями.
Любопытны цены у нас на разные продукты: пара гусей 13 р., дикая коза 11 р., пуд гречневой муки 6 р.; за карты сначала платили 3 р., потом 5 р.; теперь весь лагерь играет старыми, обтрепанными. Каково отчаянье всего лакейства! Это был его доход. У одного купца в Симферополе сгнило в погребе 50 тысяч игорных карт: он думал продать подороже и прижался.
21 февраля 1856, вторник. Переговоры о перемирии что-то не приходят к окончанию. Французы требуют, чтобы мы им очистили перевал над Байдарской долиной; место, которое они во все лето не могли взять, отдай им теперь даром, и в случае несостоявшегося мира выбивай их оттуда! Тоже, ребята теплые.
23 февраля 1856, четверг. Переговоры о перемирии кончились. Вчера французы взяли в плен двух ротозеев, Донских казаков; но тотчас же французский генерал при вежливом письме "à monsieur de Z-eff, colonel des Cosaques", отослал их обратно, извиняясь в ошибке. М-r de Z-eff не мог разобрать "грамотки" и прислал ее к генералу Ушакову, которым при мне она и получена.
24 февраля 1856. Ужасная погода. Буря со снегом и громом, производящим в горных ущельях удивительный эффект, свирепствовала всю ночь. Из Калуги прислали в мою дружину еще двух офицеров: С. и И.; но этот И. не родственник преждеприбывшему, "по образу пешего хождения", однофамильцу своему, хотя между ними и много общего; оба статские гуси, оба из Перекопа пришли пешком, и оба с первого слова денег просят.
Принесло же их, когда наша служба почти кончается, и мы помышляем об обратном пути, к чему начальством же делаются распоряжения. С ними путешествовал еще третий "перепел", но тот дорогою заболел, остался в Симферополе, а денег все-таки просит... Зачем их присылают к нам?
25 февраля 1856, суббота. Буря стихла, но грязь сделалась невылазная. Ратник мой прибыл из Симферополя, куда посылали его для покупки скота на говядину. Два товарища его остались на Альме: они не могли дойти; купили пять быков, которые, отойдя версты четыре, легли в грязи. Видя неминучую беду, ратники прирезали быков и по кусочкам вытащили за дорогу.
Один ратник пришел в лагерь за лошадью для перевозки мяса; он сделал 30 верст; пришел весь в грязи, изнеможенный, еле мог рассказать, в чем дело; ноги опухли, как колоды, так что сапоги на нем разрезали. На большой дороге он увяз в глине по грудь, и, наверное, там и умер бы, если бы не спас его наехавший случайно казак: он подал ему конец своей длинной пики и вытащил его; затем ратник, придерживаясь за хвост казацкой лошади, дошел, таким образом, до лагеря и дал казаку гривенник.
Он говорит, что "вся дорога уложена трупами лошадей в упряжи и волами; - жалко смотреть на несчастных верблюдов, умирающих в грязи: лежит себе, сердечный, да так жалостно кричит, что инда волос дыбом у человечества становится; кричит он так, бедный, да и издохнет". Он видел и двух погонщиков, умерших в грязи...
Сегодня я был очень озабочен приказом главнокомандующего, коим дружина моя прикомандировывается к Якутскому полку, а полк этот стоит в Мелитополе. Все подъемные лошади изнурены совершенно, трех недостает, более ста тысяч патронов с пулями и пятьсот ружей остались на моей шее; подняться в поход я не могу: как тронуться в такое время года, когда люди и лошади тонуть в грязи?
Благодетель мой Ушаков и тут меня выручил; прежде еще, чем я к нему приехал, он уже послал адъютанта с письмом к главнокомандующему, прося его не лишать дивизии лучшей дружины в ополчении. "Останьтесь у меня, а Медем к вечеру приедет с ответом". Главнокомандующий согласился, и вместо моей наряжена другая дружина.
28 февраля 1856, вторник. Вчера в дружине князя Кочубея (Михаил Викторович?) хоронили доктора, которого он привез из Петербурга. Доктор был хороший и, кроме того, славный малый, всеми любимый товарищ. Ему было всего 22 года, единственный сын у матери, которая не хотела его отпускать в армию; князь выпросил его, взял к себе на руки и теперь схоронил... Бедная мать!
Другой молодой доктор, назначенный в Крым, доехал до Перекопа и там зарезался бритвой; в оставленном письма он объясняет, что "на пути к месту своего назначены он встретил столько страданий, что предпочел покончить жизнь сразу, нежели пасть неминуемою жертвой болезненности в Крыму".
Здесь на сто верст кругом не найдешь никакого экипажа. Пути сообщения те же, что были при султане Гирее, который, выкупавшись в ванне из червонного золота, отправлялся в путь верхом, а султанши, рабы и палатки сопутствовали ему на верблюдах.
Главнокомандующий учредил, но только для военных, "почтовые дилижансы": это длинная, скрипучая татарская арба, влекомая двумя верблюдами или быками; она перевозит по десяти офицеров с одной станции на другую; соблюдается очередь, место дается тому, кто дольше высидел на станции.
1 марта 1856, четверг. Всякую минуту ждем повеления выступить в поход. Далее оставаться здесь войскам невозможно: продовольствие становится затруднительным. У французов, которые по-прежнему чрезвычайно вежливы и предупредительны с нашими, рестораций в лагере множество; содержатся они, как в Париже - всё есть. Полковник Островский заехал за мной, чтобы вместе ехать к французам на Черную речку. Мы пообедали в 12 часов и пустились в путь.
На Мекензиевой горе я сорвал несколько фиалок и потом послал их в письме к Вариньке. Множество французов перешло на нашу сторону; поют, пляшут, коверкаются, а наши хохочут. "Вон, бон, камрад!". У нашего полковника, который стоить на Мекензиевой горе, пили чай и отправились обратно.
Во время своего путешествия по Европе князь Кочубей познакомился со многими французскими офицерами; некоторые из них уже генералы и служат теперь в Крымской армии. Они ему очень обрадовались и просили Лидерса (Александр Николаевич) позволить Кочубею бывать у них.
Сегодня он там обедал у знакомых и возвратился с адъютантом генерала Тимашева, Долинским, бывшим при заключении перемирия. Английские офицеры просили у него на память пуговицу с его мундира, к ним присоединились и миледи, и 14-ти пуговиц как не бывало.
Переговоры велись у Каменного моста на Черной речке; под открытым небом стоял стол, за которым писали дипломаты: более тысячи человек французов, англичан, сардинцев и турок собралось вокруг; столько же было и наших.
"Вежливые французские генералы" уже дожидались наших на месте; сошли с лошадей, толковали немного (все было подготовлено заранее) подписали и, попотчевав наших шампанским (ибо дело было на их стороне), разъехались при криках "ура" и "vivat". Наши солдаты по целым дням разговаривают с французами через Черную речку.
Караульный офицер говорит мне, что разговоры не прекращаются и ночью.
- Камрад, ты тут?
- Oui, oui, Russe!
- Француз, бон (хороший).
- Oui, et les Russes bon (да, и русские хорошие); наш скажет: - Александр, и они повторяют "Alexandre", они скажут "Napoleon" и наши откликнутся "Наплион" - и общий, неистовый смех.
А то залепит француз в грязь свою монету и перекинет ее на нашу сторону; наши отвечают тем же: залепят в комок грязи медную копейку и швырнут к ним. Иногда летают бутылки с водкой, сухари, белый хлеб и старые фуражки... Давно ли эти люди, подползая из-за камня, целились друг в друга, как в бекаса и, свалив противника с ног, также кричали "vivat" и "ура", а теперь по целым дням добродушно забавляют друг друга, танцуют на берегу кадриль, а наши на своей стороне отдирают в присядку.
4 марта 1856, воскресенье. Не все, однако, посещают неприятельский лагерь так удачно, как князь Кочубей. Еще не мир, а только перемирие; поэтому осторожность и недоверчивость с обеих сторон вполне естественны.
Съезжаться можно только на нейтральных, определённых пунктах; внутрь лагеря без особого разрешения главнокомандующего заезжать нельзя: иначе, в случае возобновлены военных действий, осмотренный лагерь перестанет быть тайною для неприятеля. Сегодня на аванпостах адъютант князя Ушакова барон М. получил от французского полковника визитную карточку, афишу театра и два билета на маскарад и ужин.
И взыгрался доверчивый немец, пригласил с собою старого С. (никто другой, разумеется, не поехал бы), надели они лакированные сапоги, лайковые перчатки и, с множеством поручений закупить припасов и пития, отправились: М. потанцевать, а С. обыграть союзную армию в карты.
Наменял он звонкой монеты, у кого только можно было, у меня взял 50 новых полтинников (французы нашим ассигнациям не веруют), и поехали. Долго блуждали они по лагерю, отыскивая своего полковника, наконец, остановились у одной палатки; часовой пропустил их. Взошли, спрашивают по карточке своего незнакомца.
Перед ними стоял пожилой мужчина высокого роста, худой, и, молча, наполеоновским взглядом измерял их с головы до ног: - Je suis général de division; qui êtes-vous, messieurs? (Я генерал-майор; кто вы, господа?)
... Смешались наши гости. "Вы здесь не должны быть, - продолжал генерал, - без дозволения Пелисье (Жан-Жак); тот, кто вас пригласил, должен был встретить вас у Черной речки и проводить, - тогда бы он за вас и отвечал... Но, так как вы уже переступили мой порог, то вы мои гости, прошу садиться... позвать ко мне адъютанта".
Явился адъютант, и подали чудесный завтрак. "Угощайте господ русских офицеров, а после проводите их на аванпосты; я назначил сегодня смотр, дивизия моя уже готова, pardon, messieurs, я еду".
Наших проводили до мостика и пустили... Дети мои милые! В тысячу и первый раз говорю вам: не доверяйтесь приглашениям. Иной приглашает, а сам думает: "неужели он так глуп, что поверит?".
5 марта 1856, понедельник. Перед вечером был у меня совершенно незнакомый священник. "Что вам, батюшка, угодно, и прошу садиться". Попик молоденький, еще без бородки и стриженный; лайковые белые перчатки и батистовый платок в руке.
Начал он буквально так: "Я священник Кременчугского егерского полка; назначен для говения всех дружин на Бельбеке. Адресуюсь к первому вам, о, вождь крестоносцев! Соблаговолите приказать отвести вместительный барак для подобаемого богослужения"; все это сказано было торжественным тоном и с расстановкой.
Требовалось много самообладания, чтоб не рассмеяться; к счастью пришел Д. М. Челищев и выручил меня: витиеватого попика я передал ему с рук на руки с тем, чтобы отвел его к Нилу Михайловичу для назидательной беседы.
8 марта 1856. Вчера вечером долго сидели у меня Д. М. Челищев, Островский и 3., приехавший ко мне с Инкерманских высот. После чая за закуской 3. начал врать бесчеловечно и противоречить самому себе.
Островский, видевший его в первый раз, остолбенел от удивления; мы с Д. М. смеемся, а 3. и рад, что напал на нового человечка: порет "такую дичь", что я с благодарностью вспоминал, что он уже не в моей дружине.
"Всякий день у Генуэзской башни он съезжается с англичанами (это - может быть), все лорды его чрезвычайно любят, так как английский язык он знает лучше своего (это бессовестно солгал) и если кому из нас что нужно, то он завтра же пришлет целую фуру и вин, и провизии по необыкновенно сходным ценам.
Мы ему заказали на 300 р. всякой всячины. "Извольте, извольте, - затараторил 3., повертываясь на каблучках во все стороны; все это пришлю завтра же к полудню со своими ратником и реестр покупками Наркизу Антоновичу, а вы уже разберетесь сами"... и соврал: до сих пор ничего не присылает".
10 марта 1856, суббота. Молоденький попик, прибывший для исповеди дружины, рассказывает, что часто на перевязочном пункте исповедовал тяжелораненых; один солдат, уже после исповеди, бранил французов. "Что бы им, шельмам, оторвать у меня левую ногу; так нет, как нарочно, возьми да отхвати правую! Братцы-товарищи, поищите в канаве мою ногу: там, в сапоге три четвертака; жалко, даром пропадут". Через несколько минут он умер.
В одном матросском домике генерал Ушаков занял себе квартиру, чтобы приходить туда обедать; однажды идет он туда с дивизионным доктором; на крыльце видит, сидит девочка лет 5-ти с повязанной головой.
"Здесь видно мода такая, - замечает Ушаков, - что все, даже дети, ходят с повязанными головами", но доктор полюбопытствовал и остановился.
- Отчего у тебя голова завязана?
- Янийо.
- Где же тебя ранило?
- На Маяховом куйгане.
- Зачем же ты так далече ходила?
- Тятеньке обедать носила, то и янийо
Добрый Ушаков выхлопотал этому ребенку пенсион ее отца и медаль на Георгиевской ленте.
Одному солдату оторвало правую руку с ружьем, он перекрестился левой и, сказав "слава тебе, Господи, теперь уже совсем отделался!", весело отправился на перевязочный пункт.