Продолжение военного дневника полковника Наркиза Антоновича Обнинского
15 марта 1856, четверг. Снег, ветер и мороз. Вот вам и "трава", и "подножный корм", которые нам обещали здесь еще в половине февраля. Это - "Италия России", прославленная восторженными поэтами, разгуливавшими в Крыму в хорошее время года и созерцавшими красоты его из хорошей и покойной коляски. Глуп тот, кто судит о стране по описаниям поэтов: поэзия - вдохновение, поэт пишет, когда он чем-либо восторгается, а восторг - горячечное состояние ума.
16 марта 1856, пятница. Третьего дня возвратился из отпуска первый лгун на Бельбеке. Ему уже никто не верит; но он нимало не хлопочет об этом, лишь бы его слушали. "У него много знакомства в гвардии, большие связи при дворе, сидел всегда в первом ряду кресел, бывал и за кулисами, все на него наводили бинокли, все восхищались его ополченным костюмом", а он, маленький, остриженный в скобку, в своем кафтанчике с коротеньким лифом, сильно смахивает на лабазного приказчика.
17 марта 1856, суббота. Здесь, лишь отойдя от лагеря на 5 верст, можно вздохнуть чистым воздухом, а, уходя, дорогою надо стараться не глядеть по сторонам: мёртвые лошади, быки и верблюды валяются направо и налево, а присутствие солдатства везде обнаруживается нечистотой и зловонием.
Где бы ни постоял солдат, он все испортит - землю, луга, воздух, воду, огороды, фруктовые деревья, крыши, надгробные памятники... все ему нужно расшевелить, снести в сторону и бросить. Ни караул, ни наказания не останавливают этого разрушительного стремления, и где был лагерь, там уже на 10 верст вокруг ничего не осталось на своем месте.
Вчера в Бахчисарае какой-то адъютант остановил Николая Челищева. "Господин ополченец! Мне очень приятно первому сообщить вам радость - ополчение распускают, я сам читал приказ изготовить для вас маршруты". Н. Д. Челищев поблагодарил его и, ударив ногайкой по лошади, помчался во весь опор к нам, чтобы скорее передать радостную новость.
Вскоре явилось и официальное подтверждение: бумага о роспуске ополчения. Какая радость Поздравления, лобзания... и пьянство.
18 марта 1856, воскресенье. На лугу за Черной речкой против лагеря иностранного легиона "обязательные французы" устроили скачку для забавы наших офицеров. Некоторые из наших посетителей французского "la ville de Kamich" успели наделать там столько глупостей, что теперь очень трудно получить билет для посещения национального лагеря.
На берегу Черной речки собралось наших много. Французский штаб-офицер на лихом арабском коне переехал через мостик с трубачом и с изысканной вежливостью объявил, что "скачка сейчас начнется"; кто имел билета поехал с ним, a прочие разместились по скалам, чтобы "спросить от имени Пелисье, здесь ли князь Кочубей и дошло ли до его рук письменное приглашение на скачку?".
Скачка была сперва простая, а потом с препятствиями; участвовали французы и англичане, все призы достались французам - победила арабская лошадь. Князю Кочубею (Михаил Викторович?) англичане подарили пару гончих и сеттера; он купил еще шесть мулов и все это отправил в свою Херсонскую деревню Анновку.
19 марта 1856. Если перемирие не завершится миром, то первая схватка после роздыха будет, вероятно, решительная: всем нам так надоела жизнь в Крыму, и болезни, и смертность, что лучше уже покончить все сразу.
Вчера на вечере у генерала Ушакова (Александр Клеонакович) было много народу, между прочим, прапорщик Полоцкого полка, который целые дни лазит по горам и ущельям, снимая Крымские виды; он отсылает их в "Художественный Листок" и за каждый вид получает по 10 рублей, чем и содержит себя чудесно.
Он был в Балаклаве и "a la ville de Kamich", где тоже рисовал, и говорит, что принимали его крайне радушно, давали лошадей и всякую помощь, как художнику. Рисует он прекрасно, между прочим сделал несколько карикатур на наших сослуживцев, - все похожи чрезвычайно, и всякий схвачен со своей слабой стороны.
Не миновала альбома и оригинальная фигура "ополченного дедушки" (В. Е. Стремоухов). Про него рассказывают, что "он никогда не молится, не хочет говеть вместе с дружиной, что его уговаривают и отчитывают, ибо "в нем сидит бес", и что однажды начальник его для наилучшего вразумления швырнул в него сапогом, когда дед отказался идти к вечерне".
Изображена сцена так: ратник на веревке ведет капитана в церковь, тот упирается, а майор сзади подгоняет его сапогом; вдали среди лагеря виднеется церковь. Под картиною надпись: "г. С., чувствуя сильное влечение и поощряемый заботливым начальством, отправляется в церковь говеть".
20 марта 1856. Был инспекторский смотр, кончившийся в 1-м часу. Два ратника упали во фронте, один лежал без памяти, другого рвало; их снесли в бараки. У меня заболела пятка, у Островского (Войцех Иванович) на ноге веред, и вот мы, начальники на смотру, оба хромые. Я совсем передрог; генерал просил меня надеть шинель, но ее со мною не было. Дай Бог, чтобы это прошло мне даром: "простудиться в Крыму, все равно, что яду принять".
21 марта 1856, среда. Мы получили приказ "поспешно приготовить все оружие к сдаче". Нам предсказывают три исхода: копанье московско-одесской дороги, возобновление Севастополя или обратный путь.
22 марта 1856, четверг. Еще ни одно дерево не распускается; в горах все желто, как зимою; сегодня утром была ужасная метель, так что за два шага барака не было видно. Каково бедным часовым! Комиссионер, который отпускает для нас сухари, был вчера на Мекензиевой горе и застал там множество французов.
Почти все солдаты очень молодые ребята; они обнимались и целовалась с нашими, плясали, показывали пантомимы, как, например, англичанин после первого выстрела падает, а турок ползет и прячется, русский же "bon et toujours (как всегда) ура", "et les Francais à Malach aussi (французы на Малаховом тоже) ypa!", "добре, добре"... и общий смех и целование.
А один французик, мальчик лет 17-ти, так употчивался, что умер в нашем лагере. Пришел офицер с доктором и унесли француза, а наши кричать им в след: "Камрад нон капут, камрад спит".
Между прочим, подходит ратник, расталкивает толпу: "пустите ребята, вот я с ними поговорю", - и с видом человека, совершенно уверенного в своем деле, обращается, подбоченившись, к одному из французов с бутылкой в руках: "Камрад, си сюда, апорт рому!". Француз не замедлил исполнить требование и подал бутылку к великому восторгу зрителей.
"Ай да дружина! Вот так молодец!".
Ратник выпил, отдал бутылку и сказал: "Камрад, куш!".
"Oui, coucher, comme les Anglais à Маlachu" (ползи, как англичанин), и француз лег на землю. "Ну, теперь, аванс!", - и француз пополз. Крику и восторгам не было конца; все изумлялись учености ратника. Кто-то спросил его: - Скажи, братец, где ты выучился так славно по-французски говорить?
- А у меня, ваше благородие, старший брат в охотниках и собак учит; вот я и вслушался, как он на охоте с собаками разговаривает, а собака по-французски понимает.
- Что же ты еще с ним не поговорил?
- Заврался француз, ваше благородие, начал чёрт знает что молоть: должно, пьян.
26 марта 1856, среда. 10 французских офицеров отправились сегодня в Бахчисарай; вероятно, они читали в переводе Пушкина и надеются найти там чудеса - бедные! Как они будут разочарованы! К нам приезжали и сардинские офицеры; но это уже далеко не то, что их элегантные союзники.
Все они до того пьяны, что едва держатся на тощих лошаденках; один из них маленький, голова как бочка, рожа ужасная, с козлиной бородкой. Нашлись сочувствующие им и из наших и провожали их, обнявшись.
1 апреля 1856. Сегодня Пелисье будет смотреть наши войска, а потом обедает у Лидерса (Александр Николаевич); обед будет в палатках, выстроенных на лугу у Черной речки, но не более 50 кувертов: не хватает посуды.
3 апреля 1856, вторник. Французский главнокомандующий Пелисье, 60 лет, маленький, толстый, лицо грубое, острижен под гребенку, неуклюжий и пузатый; верхом ездить не любит: ножки коротки, держаться нечем, и часто падает; манеры и разговор человека простого - d'un homme du peuple (человек из народа).
Английский Кодрингтон (Уильям Джон), лорд и джентльмен, в полном смысле слова; при начале Крымской кампании он был только капитаном гвардии; он сын того Кодрингтона (Эдвард), который командовал флотом в Наваринском сражении (1827). Командующий сардинскими войсками граф Ла Мармора, молодой и красивый мужчина, в щегольском, богато расшитом золотом мундире и на прекрасном арабском коне.
5 апреля 1856, четверг. Ночью заезжал ко мне генерал Острецов, возвращаясь из Балаклавы. Он все хватается руками за голову, вздыхает и говорит: "Как я жалею, что туда ездил! Лучше бы я ничего не видал и не знал! Как мы далеко и во всем от них отстали! И с этаким-то народом мы думали продолжать войну!".
8 апреля 1856. Все суетятся и радостно собираются в поход; один старый Стремоухов сердится, зачем заключили мир: ему так весело жилось в последние дни, а домой не тянет.
Сегодня приехал к нам в лагерь англичанин продавать свою лошадь. Почтенный джентльмен, кроме своего языка иного не знает и, по-видимому, крайне глуп: показывает что-то пальцами, а сколько просит за лошадь гиней, разобрать невозможно. Вышел и я, пробовал его по-французски, потом по-немецки, с отчаяния коснулся даже латыни, - дурак англичанин крутит только головою.
Рустицкому очень понравилось седло, но добиться толку было нельзя. Так, болван, и уехал в Балаклаву. В толпе стоял ратник.
- Я бы с ним поразговорился, да господа тут. Я бы его в ухо, потом в другое, небось заговорил бы!
10 апреля 1856, вторник. Ночью выпал снег. Нам остается только три дня до похода! В 10 часов еду со своими офицерами проститься с начальством. Один ратник послал к жене письмо; на адресе была такая приписка: "а ты пиши ко мне в 73 дружину, на горе Бельбеке, в Таврии, в город Цинцырополь и в Большие Сараи, да чтобы речь твоя была понятней". Письмо дошло исправно, и получен ответ!
Доктор Якубовский, молодой человек в очках, назначен сопровождать нас до Кагула; от главного госпиталя ему предписано набрать лекарств, сколько потребуется на всю дорогу (впоследствии ничего не дали, но "распоряжение было сделано", и они правы). Когда мы шли на войну, то нас гнали, как стадо баранов, без врача и лекарств, во время ужаснейшей холеры; теперь, когда мы ни на что не нужны, нам оказывают величайшее попечение, хотя все это остается в одних только приказах, на деле же, - ровно ничего.
14 апреля 1856, суббота. В 7 часов утра на площади против моего барака дружина выстроилась в каре, благочинный отслужил молебен Казанской Божьей Матери, и мы выступили в поход. Идти с песнями было нельзя, потому что сегодня Страстная Суббота. Сухо, и погода хорошая; ратники идут бодро, разговоров не слыхать, раздается только топот шагов по просохшей дороге; изредка пронесется мимо англичанин в красном сюртуке, нагнувшись наперед. И опять тишина, степь и дружный топот.
Прощай Бельбек, свидетель моей тоски, уединенных прогулок моих и вечерней молитвы моей за жену и детей. Прощай, шуми себе, как знаешь; никто более не возмутит игривого течения твоего; солдаты не будут обижать тебя полосканием своего грязного белья, и подрядчик перестанет бросать окровавленные внутренности волов в светлые струи твои; изредка разве татарин, проезжая вброд, напоит усталого коня, ударить его нагайкой и поскачет по равнине, затянув свою заунывную, бестолковую и бесконечную, как степная дорога, песню; да на закате солнца выскочит из соседнего ущелья дикая козочка, оглянется, напьется чистой воды твоей, фыркнет и стрелой помчится назад, к деткам своим...
Обратный путь с Бельбека на родину - Господи благослови!
Выступив из лагеря в 7 часов утра, мы к 6-ти вечера пришли на реку Альму и расположились на берегу ее, в саду; моя квартира была под липой, а Челищевых под объеденной грушей. По ту сторону Альмы стоял пехотный гренадерский полк, выступивший вчера. Там были порожние бараки, которые нам предлагали для ночлега. Но, увы, этим "предложением" никто не мог воспользоваться: полковой командир, его адъютант и пропасть народу перемерли в этих, вчера только покинутых, бараках от тифозной горячки.
Мы развели огоньки и стали дожидаться Светлого Христова Воскресенья. Ночь была тихая, и светил месяц. Я сидел под своей липой, глядел на Альму и думал "о первой встрече нашей здесь с подлецами-союзниками", потом взглянул на дружину и истинно пожалел ее: у всех нас есть дом свой, родные; все они теперь собрались вместе и вспоминают нас, а мы "под открытым небом, далеко от них, на голой земле, у берега татарской реки; нет нам ни крова, ни пристанища, ни даже соломки на подстилку".
Проходя сегодня через Бахчисарай, мы с Нилом Михайловичем заехали в кондитерскую, купили там облитую разноцветным сахаром бабу и окорок запеченной ветчины, тоже с сахарными цветочками.
В полночь раздался пушечный выстрел, поднялся барабанный бой; вскочили ратники, побежали к реке умываться, потом начали молиться Богу. Я велел разослать ковер, поставил что было; пришли офицеры; мы похристосовались и разговелись; ратники выпили по чарке водки, закусили сухарями и тронулись в поход.
Немного оставалось до ночлега. Деревня, хотя и татарская, но принадлежит помещику, симферопольскому вице-губернатору Браилко (Иван Яковлевич). Мне и офицерам квартиры отвели в помещичьем доме. Что за радость заиграла на всех лицах, когда мы вошли в комнаты чистые, сухие, светлые, с большими окнами, с деревянным полом, с диванами и стульями!
Все это, после грязных и сырых землянок, показалось нам сущим раем. В пяти шагах от окошек журчит ручеек, разделяя прекрасный, уже зазеленевшей сад на две половины; тюльпаны и нарциссы в полном цвету, множество птичек вьют гнезда, скворец трещит без умолку, берега ручейка выложены плитняком. И в этом-то раю небесном нам дневка! Отдохнем же мы здесь важно после собачьей жизни в Крыму.
Народ заговорил, все стали веселее, пошли шутки, разложили всякую прикуску, что у кого было, и в торжественном заседании собрались вокруг чайного стола в зале. К ужину явились яичница, сметана, молоко, хороший хлеб, курица и дикая утка. Всю эту благодать достали мы у дворовых.
Надобно было претерпеть столько лишений, которые выпали на нашу долю, чтобы оценить вполне те наслаждения, какие принес с собою этот наш первый ночлег. Мы долго не могли уснуть, и разговорам конца не было.
15 апреля 1856. Дворовые с музыкой и плясками гуляют по саду мимо наших окон, немилосердно рвут цветы и разбрасывают их по аллеям. Эго праздничное удовольствие дармоедов! А когда приедут господа и спросят, где цветы, то, наверное ответят, что "ополчение проходило, все разорили, господскую птицу перебили" и т. д., а мы за все платим вдесятеро.