Все мои мучения с окончанием школы были не просто так. Они вошли в ту полосу препятствий, которую мне необходимо было пройти ради достижения своей цели. А вот цель передо мной теперь сияла во всей своей красоте и определённости: я хотел стать музыкантом. И был очень рад этому, ведь вплоть до восьмого класса (мы тогда учились десять лет, а не одиннадцать, как сейчас) я понятия не имел, кем хочу быть. С одной стороны, школа английская, я очень неплохо успевал по языку, мог бы связать с этим свою дальнейшую судьбу. Но какого-то душевного влечения к английскому не было. И к другим возможным вариантам тоже. И только с музыкой я вдруг будто проснулся. Вот чем я хочу заниматься, вот чему могу с радостью посвятить свою жизнь. Уверенности в том, что музыка от этого что-то выиграет не было, конечно. Но была уверенность, что от этого выиграю я. Сколько нам твердили в школе, что заниматься любимым делом - это настоящее счастье. Вот к настоящему счастью в этом самом смысле я и стремился.
Однако для этого надо было пройти длинный путь обучения. И ближайшим шагом было поступление в училище. Помню, бабушка меня пугала в детстве: "Будешь плохо учиться, будет одна дорога - в ПТУ!" То есть, в Профессионально-техническое училище. И когда моя добрейшая Ольга Степановна, которую мы с братом вместо бабушки называли почему-то Лёля, узнала о моих планах, она просто сделала, как сейчас говорят, фейспалм. То есть, в отчаянии закрыла лицо руками. Конечно, музыкальное училище - это не совсем то же самое, что и проф-тех. Но тоже училище. То есть, в системе образования это была аналогичная ступень. И это очень расстроило и Лёлю, и маму с папой. Точнее, маму. Она лютовала, а папа как-то так деликатно воздерживался от комментариев. Меня попытались отговорить от такого опрометчивого шага. К этому были привлечены все родственники, находившиеся в пределах досягаемости. Даже моего обожаемого дядю Юру из Питера уломали приехать в Москву, чтобы со мной поговорить. Но куда там! Разве можно отговорить от смысла жизни? А ведь именно его я и обрёл.
Усилия родственников под руководством мамы успехом не увенчались. Я изо всех сил готовился к поступлению в училище. По совету моего педагога Капкаева Владимира Борисовича, выбор пал на училище имени Октябрьской революции. Конечно, решение поступать было скорее эмоциональным, нежели продуманным. Шансы были невелики. Я учился в музыкальной школе всего-ничего: два года. За два года освоить как следует курс, рассчитанный на пять лет, невозможно. Так что, дыр в моих знаниях было больше, чем самих знаний. Но рискнуть надо было. Ведь если провал, то армия на два года. А там дальше вообще туман. Армия могла всё поменять. Значит, шанс, который был сейчас, нельзя было откладывать на потом. Потом его уже могло и не быть. И не было бы, скорее всего.
Специальность, теория - тут я был готов. По крайней мере, я так думал. Самым слабым звеном было сольфеджио. Устное. Диктанты я писал хорошо, слава богу, слух был в порядке. Плюс, я тренировался перед экзаменами, написал целую кучу диктантов и был в хорошей форме. Но вот устная часть, конечно, хромала. Её я, конечно, тоже пытался подтянуть. Но времени не хватило. Ещё бы годик. Но годика не было. Я шёл с тем, что знал и умел, и с надеждой, что мне поможет моё страстное желание быть музыкантом. Англичане говорят: "Пока не потеряна надежда, не потеряно ничего!" Очень мудрое высказывание, по-моему.
К экзамену по специальности я специально сочинил пьесу. И решил сыграть её сверх положенной программы, если, конечно, мне разрешат. Называлась пьеса очень выспренно. Сейчас я бы такое название и рассматривать бы не стал. Но тогда... тогда я находился в состоянии юношеского романтического экстаза, и это окрашивало мир вокруг меня в тёмные мрачные краски, наполняло безысходностью и рождало самые неожиданные картины. Пьеса называлась "И только во сне спасение". Ох, вот надо же было такую чепуху придумать. Пишу, и уши краснеют от стыда. Какой же я был глупый. Впрочем, я не сильно поумнел с тех пор. Но картина мира за годы значительно посветлела. Пьесу саму я совсем не помню. И ноты не сохранились, потерялись где-то. Я вообще много нот растерял. Особенно при переездах. Переезжать мне приходилось часто, а относиться к нотам бережно я так и не научился. Никаких компьютеров ещё не было, всё хранились на бумаге. И бумага порой исчезала, как по волшебству.
Пришли дни экзаменов. Первый - специальность. Мы с Капкаевым поехали. Владимир Борисович проводил меня до входа в старое здание училища, которое находилось на Ордынке. Внутрь никого не пускали, кроме поступающих. Мы попрощались в дверях, и я пошёл. Всех гитаристов рассадили на втором этаже по двум большим классам, где можно было разыграться. Я нашёл, в каком из двух классов положено находиться мне, и вошёл. В классе стоял невероятный гитарный шум. Всё разыгрывались, не обращая друг на друга внимания. Я замер у порога и вслушался. И чем дольше вслушивался, тем тревожнее становилось у меня на душе. Ощущение было, будто я попал на парад лучших виртуозов мира. Они играли потрясающе. Все! Ужас закрался ко мне в душу. Ведь мне так не сыграть. Я, по сравнению с ними, просто слабак, жалкий школьник. Никаких шансов у меня нет. Не стоило всё это затевать. Надо уходить, уходить как можно скорее, бежать от позора. И, прижав к себе свою гитару в уродливом красном клеёнчатом чехле, я торопливо вышел из класса.
Спустившись на первый этаж, уверенно пошёл к выходу, и вдруг увидел там Капкаева. Я думал, он уже ушёл, но он был там, и словно бы ждал меня. Увидев, что я иду, Капкаев встал в дверях, перегородил выход. "Ну и куда ты направился?" - грозно спросил он. Я сказал, что там такие гитаристы поступают, с которыми мне соперничать бессмысленно. Шансов никаких. Лучше уйти. Капкаев посмотрел на меня просто с ненавистью. Зло прошипел, что опасался такой моей реакции, опасался, что я попытаюсь сбежать. Потому-то Капкаев и не уехал домой. Ждал меня. Он схватил меня за плечи, встряхнул и произнёс то, что сейчас назвали бы мотивационной речью. Не помню, что именно он мне говорил, но помню, что в выражениях не стеснялся. И постепенно до меня стало доходить, что провалиться на экзамене не так позорно, как сбежать с него. Сбегают трусы. Но я же не трус!
В общем, достучался до меня Капкаев, и я пошёл назад. Чувствовал себя при этом совсем глупо. Туда - сюда. Стыд какой. Столько времени потратил, вместо того, чтобы разыгрываться. Когда вошёл в класс, кто-то вполне отчётливо произнёс: "Гляди, передумал". Ничего не говоря, я сел на стул, распаковал гитару, поставил скамейку под ногу (Капкаев мне дал на экзамен свою), и начал торопливо разыгрываться. В конце концов, прав Капкаев. Надо попытаться. Ведь ничего ещё не проиграно. Если сбегать с поля боя, победы не будет никогда. Так я размышлял, разыгрываясь. Накручивал себя, пытался заглушить стыд за свою слабость, за несостоявшееся бегство. И тут в класс заглянула женщина и произнесла мою фамилию. Меня вызывали, надо было идти. А я толком и не разыгрался. Но зато весь просто кипел от злости на себя. И с этим кипящим вулканом в душе, пошёл сдавать экзамен.
Если вам нравятся мои публикации, то вы можете поддержать меня любым переводом на карту Сбера, на ваше усмотрение. Номер моей карты - 5469 5900 1236 0478