Из воспоминаний Николая Яковлевича Скарятина
В 1840-м году гвардейским корпусом командовал великий князь Михаил Павлович. Он был человек крайне вспыльчивый и за самое небольшое упущение по службе или неисправность в форме одежды взыскивал чрезвычайно строго.
Взгляд у него был до того наметан, что, едучи в экипаже, он тотчас замечал малейшее отступление от формы в проходящем по тротуару офицере или нижнем чине, даже нечаянно расстегнувшуюся пуговицу или крючок. Когда он распекал, то терпеть не мог, чтобы ему отвечали; но в обыкновенном разговоре любил ловкий, удачный ответ, хотя бы иногда и резкий.
Великий князь имел обыкновение, время от времени ходить или ездить для того, чтобы изловлять неисправности караульных или дежурных офицеров, а также упущения в форме одежды, в отдании чести и проч. Прогулки эти продолжались долго, и великий князь в эти дни возвращался во дворец очень поздно.
А между тем, он был очень добр, никогда не отказывал, в чем мог помочь, и всякий гвардейский офицер мог к нему обращаться, по своему личному делу, в определенные на то часы и принимался совершенно частно, через камердинера, в кабинете.
В то время, о котором я вспоминаю, юнкера принимались только в гвардейские сапёры и конно-пионеры, в пешую и конную артиллерию. После двухлетней службы юнкерами, для производства в гвардию прапорщиками, сапёры держали экзамен в Инженерном училище, в старшем офицерском классе (ныне Николаевская Инженерная Академия), а артиллеристы в Артиллерийском училище.
Не выдержавшие этих специальных экзаменов выходили в армейские полки по своему выбору.
Юнкера, как нижние чины, носили мундиры и шинели из толстого сукна, суконный галстук, солдатские кивера и сабли; разница была лишь в том, что юнкера не могли носить усов и, выходя на улицу, должны были быть при сабле и в кивере, солдаты же - без оружия и в фуражке. Юнкерам воспрещено было ездить в экипажах, и как солдаты, они должны были ходить пешком; театры, балы и вообще все общественные собрания им строго запрещено было посещать.
Почти все поименованные строгости были излишни; запрещение же ездить в экипажах, а ходить всегда и всюду пешком было положительно неисполнимо. Юнкера жили у своих родителей, большею частью в центре города, а казармы находились, например конно-пионерные, у Измайловского моста, и каждое утро, к 7-8 часам, требовалось быть уже там.
Затем, по окончании учения, конного или пешего, около 11 часов, нужно было возвращаться домой и заниматься приготовлением уроков для выдержания в свое время весьма серьёзного экзамена в старшем офицерском классе тогдашних Инженерного или Артиллерийского училищ.
Вот и приходилось под большим риском, могущим испортить всю будущность молодого человека, "обходить" этот закон. Для этого, недалеко от казарм, в каком-нибудь глухом переулке, юнкера все вместе нанимали одну комнату у бедного семейства.
Рано утром, когда наступало время отправляться в казармы, они одевалась в штатское платье, приезжали туда, переодевались в надлежащую форму и шли на учение. По окончанию учения, кто был посмелее, несмотря на поздний час, таким же образом возвращался домой; ну а кто не обладал такой смелостью, тот шел домой пешком.
Да, еще должно добавить, что в то время приготовляли юнкеров по разным предметам к экзамену большей частью инженерные офицеры, но они не иначе соглашались заниматься с ними, как у себя на квартире. Все это были люди очень небогатые и жили, кто на Васильевском острове, кто в Коломне и тому подобных отдаленных местностях города.
Спрашивается, была ли возможность ходить пешком на эти уроки? И вот устраивали так, чтобы урок приходился вечером, и тогда сверх мундира надевалась штатская шинель и такая же фуражка па голову.
В декабре 1840 года я поступил юнкером в лейб-гвардии конно-пионерный дивизион. В Рождественский Сочельник я был зван к дяде моему, князю Сергею Григорьевичу Щербатову, на семейную ёлку.
Как новоиспеченный юнкер, я еще не освоился с солдатской формой; она еще не пришлась мне, так сказать, по костям; в особенности давил мне голову тяжелый кивер, да и тяжелая солдатская сабля на толстой ременной портупее порядком натирала бок.
Я вздумал не надевать ни кивера, ни сабли, а просто по-солдатски, накинув шинель и надев фуражку, отправился в 7 часов вечера на ёлку. Жил я с матушкой и братьями на Михайловской площади, рядом с Дворянским собранием.
Вышел я, повернул на Михайловскую улицу и только сошел с тротуара, чтобы обойти широкое крытое крыльцо, как с другой стороны (точно также, чтобы обойти то же самое крыльцо) сошёл с тротуара навстречу мне великий князь Михаил Павлович.
Можно себе представить, что я почувствовал и как у меня, 17-ти летнего мальчика, "душа ушла, кажется, уже не в пятки, а дальше сквозь пятки". Ну да делать нечего: я стал во фронт и по-тогдашнему снял фуражку.
Великий князь сначала, должно быть, принял меня за солдата, но тут рядом, предательский газовый фонарь, выдал меня. Великий князь громко крикнул:
- Ты, подойди сюда!
Я подошел. - Кто ты? Сейчас же узнал меня, громко и весьма сердито проговорил: - Как ты смеешь в такой форме ходить! и начал меня всячески распекать. Вокруг в почтительном отдалении собралась порядочная толпа народу разного звания.
Покричав на меня таки довольно долго, с угрозами, что "сошлет меня в Оренбургские линейные батальоны или на Кавказ", он приказал мне идти за ним.
Поплелся я к его дворцу.
Дорогою он не раз останавливался и опять пронимался меня бранить; всякий раз приходилось снимать фуражку и стоять перед ним, вытянувшись в струнку; а мороз-то был сильный, и ушам порядочно доставалось.
Наконец пришли мы во дворец с его особенного маленького подъезда, на его половину. Великий князь приказал мне остаться в приемной, а сам ушел. Как я узнал после, - он пошел обедать; он в этот день ходил именно "на ловлю неисправностей", и охота оказалась удачною: поймано были за разные упущения 11 офицеров, да я, - 12-й.
Ожидал я около 2 часов, но мне показалось целой вечностью это томительное ожидание. Я знал, что "будет строго взыскано", но не мог знать только, как и чем. Тут на память мне пришли рассказы о том, как за несоблюдение надлежащей формы случалось, что юнкеров немедленно переводили в армию.
У великого князя в числе прислуги были седые инвалиды унтер-офицеры, почтенной и внушительной наружности; двое из них подошли ко мне, расспросили меня, добродушно ободряли и удивлялись моей неосторожности.
Наконец, вошел великий князь в сопровождении состоявшего при нем генерал-майора Николая Матвеевича Толстого, еще какого- то полковника и своего дежурного адъютанта, Василия Сергеевича Шереметева (впоследствии свояка моего брата Владимира Яковлевича, который, будучи егермейстером, был в конце декабря 1870 года убит на царской охоте обер-егермейстером, графом Павлом Карловичем Ферзеном).
Подойдя ко мне, великий князь обратился к сопровождавшим его, указал на меня и сердито сказал: - Вот. Встретился со мною. Как следует стал во фронт, но оказался юнкером, и посмотрите, в какой форме!
Затем, приблизившись, осмотрел мой мундир, галстук и, видя, что я, хоть и без кивера и сабли, а всё-таки одет "по-солдатски в толстое сукно и суконный галстук", спросил: - Ты ведь знал, что так ходить запрещено?
Я слышал, что он не любит, чтобы ему отвечали, а потому молчал. Он опять повторил: - Я тебя спрашиваю, ты знал? Я молчу.
Подойдя ко мне совсем близко, великий князь с запальчивостью закричал: - Что ты, язык, что ли проглотил, что не отвечаешь; говори же, ты знал?
Я только что начал было: - Зззн...
- А, ты еще разговаривать вздумал со мною, - опять еще запальчивее закричал великий князь и, повернувшись к Шереметеву, приказал: - Вези его к начальнику инженеров; пусть полюбуется, как у него ходят юнкера, а оттуда, чтобы его отправили в дивизион и посадили на конюшню; эскадронного же его командира на три дня на гауптвахту.
Это последнее приказание было для меня самое чувствительное и тяжелое: из-за меня сажали на гауптвахту моего ближайшего начальника, добрейшего Федора Петровича Ставицкого, а он в это время был женихом и, может быть готовился весело провести праздники со своей невестой.
Шереметев поехал со мною в дежурных санках к Таврическому саду, в сапёрные казармы, где жил начальник инженеров Павел Александрович Витовтов. Это был честный, обходительный, добрый человек.
Дорогой я просил Шереметева, дать знать моей матушке, куда я попал и как я очутился не на ёлке, а на конюшне. Генерал Витовтов, выслушав сперва Шереметева, а потом меня, где и как я попался, сделал мне очень добродушно выговор и окончил его словами: Вы-с пошли не по форме одетые-с, в фуражке по такой-с улице, по которой мы и в шляпах-то боимся ездить, и действительно так-с (генерал имел привычку в разговоре прибавлять слова: и "действительно так", и частичку "с").
Видя, что я совсем перезяб, ехав в сильный мороз в холодной солдатской шинели, он приказал подать мне чаю, покуда в канцелярии писали обо мне бумагу. По изготовлению ее генерал подписал, и адъютант сапёрного батальона Фитингоф (Иван Андреевич) повез меня в казармы конно-пионерного дивизиона, где сдал дежурному офицеру Александру Николаевичу Лонгинову, который отвел меня к командиру дивизиона полковнику Петру Михайловичу Дарагану.
Тут я выслушал "очень строгую распеканцию" и отправился на конюшню.
Тогда кавалерийских нижних чинов арестовали "сажанием на конюшню на более или менее долгий срок", смотря по проступку или, лучше сказать, по произволу начальства. Посаженный таким образом считался "дневальным", и когда начальство приходило, он обязан был брать метелку и, держа ее у ноги, как ружье, вытянуться, не снимая фуражки.
Все это проделывать досталось и мне. Подобный арест был отчасти и физическое наказание "не слишком полезное для здоровья": приходилось безотлучно находиться в конюшне, - порядочно сырой, сидеть на передвижной небольшой узенькой скамейке, на ней и обедать, и чай пить, так как, конечно, стола не было; спать в пустом стойле.
В Петербурге зимой, особенно в декабре месяце, с третьего часа становится темновато, в конюшне же гораздо ранее; свечки, разумеется, зажечь нельзя, и свет проходил только от фонарей, в верху, около потолка, повешенных; этого свету так недостаточно, что читать и писать нет возможности.
Вот и сидишь в полусвете между лошадьми, почти с двух часов дня ничего не делая!
Так и просидел я с вечера Рождественского Сочельника, встретив тут праздники и новый год, до утра Крещенского Сочельника. В это утро мне объявлено было, что ареста мой окончился, и я свободен.
Я пробыл 12 дней и, освободившись, был весьма доволен; но все-таки долгое сиденье под арестом, при такой обстановке, оставило во мне некоторое "озлобление", по тогдашним моим летам, разумеется, не надолго.
Около недели спустя, идя по Дворцовой набережной возле Летнего Сада, увидел я великого князя, который пешком шел мне на встречу. Будучи безукоризненно одет по форме, я смело стал во фронт. Великий князь поздоровался со мною, как здоровается начальство с нижним чином, остановился и спросил, куда я иду?
Я промолчал; он повторил вопрос: "Куда же ты идешь?".
- Не знаю, ваше императорское высочество, - отвечал я.
- Как не знаешь?! - возразил великий князь.
- Ваше императорское высочество, - сказал я, - в Рождественский Сочельник я шел на ёлку, а попал на конюшню; теперь же, не знаю, куда я попаду.
Великий князь молча улыбнулся, слегка погрозил пальцем и пошел, а я отправился своей дорогой.
Другие публикации:
- Убийство егермейстера Владимира Яковлевича Скарятина графом Павлом Карловичем Ферзеном (Из следственного дела)
- Император Александр II с ранних лет любил псовую охоту (Из воспоминаний К. Н. Добровольского)