14 ноября
Кузьминки. Курятники. Куриные именины.
Кузьминки – об осени поминки. Встреча зимы.
Первый зимний праздник.
Кузьма-Демьян куёт лёд на земле и на водах.
Бывает, что к этому дню приличные морозцы устанавливаютси и лубенеют реки.
Примечали, что ежели к Кузьме да Демьяну лист с деревьев упадёт не чисто – быть зиме суровой, а лету знойному.
Батюшка Кузьма-Демьян – куриный бог.
Это еще с древности пошло – на Кузьму зимнего кур подворовывать да на супец пускать, на пирушечку. На обычай этот сквозь пальцы смотрели, но за хозяйством следили зорко. Чтобы без несушек да кочетов совсем не остатьси.
А еще было принято в старины приносить кур на «красное житьё». А за то в дар получать бабью отраду, ленты да побрякушки всякие разные.
Куры эти поднесенные до самой старости благоденствовали – под покровительство Кузьмы да Демьяна попадали. Нельзя было их убивать-резать! Яйца, которые они несли, почитали за особенные. С целебной, пользительной силой! Прабаба сказывала, что многие из тех яиц о двух желтках были, что само по себе диковина. А уж какая из них яишенка получаласи! Какой омлет в печи пыхтел-поднималси!
Да, было дело, были времена...
А у нас, дневничок, слышь, конфуза давеча случиласи!
Гераська с ярманки кочета приволок – для мадамы своей подарок заготовил. Всем скопом мы его отговаривали от того неразумного шагу! Никого не послушал, вручил.
Ох, что тут началоси!
Крику! Ругни!
Кочет от Ингиного голосу почти все перья подрастерял да на болоте скрылси. Всех Лидкиных домовиков, что из веток да иголок сосновых смастрячила, по болоту разметало от мадамовых завываний!
Лидка домовиков вроде частоколу у мельнички наставила – мал мала меньше, а уж из себя страхолюдные! Всё надеяласи, что оживут да в хозяйстве помогать станут. Затмения с головой у нашей Лидки Васильны.
Так вот, мадама Гераськина – Инга – разбушеваласи страсть просто как. Едва её шишига усмирила. Но Инга с мельницы ушла, теперича у бабы Онюшки квартирует. Вдрызг разругаласи с Гераськой, тольки уезжать не спешит – нынче ритуал девчаты задумали, на Ингу сквозь кисею заговоренную смотреть станут и поджигать зоркую свечу. Это для того, чтобы привязку углядеть. Заподозрила Инга, что присуха на ней. Иначе отчего каждый раз к Герасю возвертается? А тот и рад-радёхонек, подарками любезную свою забрасывает – бусы-ожерелия, браслетки-колечики. А теперя вот просчиталси с кочетом-то, хотел поразить зазнобушку, а вышло наоборот. Позабыл видать, что Инга – двоедушница. Что вторая сущностя её - сорочья! Кочета того полагалоси на борщец пустить, да разве будет птица птицу забижать?
Вот и поругалиси. Эх...
Мадама Гераськина уже больше года у нас болтаетси. Всё никак не сойдутси они – то дружат, то разбегаютси. Эта же Инга – вулкан! Почище нашей Матрёшки будет. А языкатая – тольки держиси!
Ну, и сущностя вторая о себе знать дает, не может мадама на одном месте удержатьси. Всё тянет её в путешествию, в странствию. За моря-окияны.
Инга-то о прошлом годе даже платье к свадебке справила – подбористое, фигурчатое, в цвет «вырви глаз». Всё как Варварка ей напророчила. Кружавчатое – быдто из чешуи.
С тех пор так и висит у бабы Онюшки в шкапе. Когда свадебка ихняя расстроиласи, Инга платьишко разодрать хотела, спасибо я подоспел – не дал свершитьси безобразию.
Так и холостякуют оба до сей поры, хотя и есть меж ними ниточка-связь! Держит их, не даёт окончательно разбежатьси.
Вот и опять вернуласи – а ей кочета к носу!
Хе-хе-хе... Смешно конечно, но и грустно.
Инга бабе Онечке признаваласи, что скучает по Герасю, что нравитси он ей как никто из ранешних. Мадама бабонька ушлая – по форумам женихаласи, перебирала кавалертов. Да всё никак не пристроетси, всё не то и не те. А Герасим наш простодыра, но приглянулси ей чем-то. Хотя и разные оба. Может от того и притягиваютси друг к дружке?
Инга девчатам жаловаласи (я под дверью колтуны вычёсывал, всё слышал), что и щепу под пяту подкладывала, и веником черноту-присушню с себя сметала – всё зря! По прежнему тянет её в наши края. Теперя вот в полночь обряд затевают – подглядеть, есть ли на ней присуха или всё домыслы.
Мне Грапа уже намекнула, чтобы не вздумал подглядывать и мешать, к деду Семёну вечерять шёл. Всё сманивала табачком да настоечкой.
Да тольки я тем табачком успел разжитьси, и настоечка в бутыльке за печью припрятана.
Разве ж я пропущу такую представлению?
Подгляжу обязательно, и после тебе, дневничок, об том отпишуси...»
Дворовый поскрёб в затылке и скосил глаза в сторону кухни – кика как раз начала суетиться у печи. Чуть раньше Семён притащил утку от своей половины, и бабы Онина помощница собиралась её ощипать да осмолить как следует. А уже завтра пустить на соус.
Ужин давно успел перевариться, и дворовый, вздохнув, снова взялся за карандаш, вывел медленно и косовато: «На Кузьму да Демьяна собиралиси девки на посиделки. Накрывали столы, наставляли стряпню - похвалялиси умениями да сноровкой и перед подружками, и перед парнями. Блюда были разнообразные – бульон со слезой, пожаренная с картошечкой курица, холодное из мясного ассорти...»
Карандашик выпал из ослабевшей лапы, в желудке жалобно заурчало. Перед глазами плавно проплыли и закружились все вышеописанные блюда.
Нужно было срочно решать проблему, и дворовый вознамерился всё же навестить деда Семёна, чтобы снять пробу с приготовленной его половиной похлёбки и похрустеть гусиными шкварками.
Подхватив фонарь, дворовый выправил усы и решительно отправился в ночь.