Из записок генерал-адъютанта графа Ивана Григорьевича Ностица
Напечатание в полном объеме записок и мемуаров моего покойного отца (здесь Григорий Иванович Ностиц), приведенных мною в порядок и не лишенных интереса как воспоминания человека, принимавшего деятельное участие почти во всех военных событиях начала настоящего (XIX) столетия, я считаю неудобным; но вместе с тем в настоящую минуту нахожу возможным поделиться с читающею публикой некоторыми отрывками из оных.
Первое извлечение заключает в себе заметки отца, как молодого офицера и адъютанта принца Людовика Фердинанда Прусского, убитого при Заальфельде (1806). В них говорится вскользь о событиях знаменитой Йенской кампании, но более о некоторых неизвестных подробностях смерти молодого принца, подававшего самые блестящие надежды.
При жизни отец не любил вспоминать об этих тяжелых днях своей молодости. Его рассказ о том я услышал впервые совершенно неожиданно.
Последние дни своей жизни больной отец мой провел в Екатеринославском нашем имении. Несколько дней до его смерти мы возвращались с ним из степи. Отец ехал в коляске, я скакал подле экипажа верхом. Вдруг у меня оборвался повод; я хотел остановиться, но лошадь, чувствуя действие одного только повода, начала со мною волтировать.
Отец остановил коляску и, не говоря ни слова, глядел, как я управлялся с лошадью. Скоро мне удалось с нею сладить, и я слез, чтобы связать оборванный повод. - Оставь, сказал отец, - отдай лошадь человеку и садись со мной.
Подойдя к коляске, я увидел, что у отца были на глазах слезы, что меня крайне удивило, как никогда невиданное явление.
"Ты видишь эти раны, - прибавил он, указывая на разрубленное сверху донизу лицо, на шрам на голове и след пули у кисти левой руки, - ты сегодня нечаянно напомнил мне тот день, когда я получил их, стараясь спасти принца Людовика-Фердинанда. Боль от этих ран была ничтожна сравнительно с тою сердечною болью, которую я ощущаю при одном воспоминании об этом несчастном дне".
Остается припомнить читателю несколько случаев подобного же рода, рассказанных в разных мемуарах и записках прошлого и настоящего столетия, и заключить этот род предисловия словами Гамлета: "Есть многое в природе, друг Гораций, чего и на мысль не приходило мудрецам".
...Мы с принцем отправились в Дрезден, где была главная квартира князя Гогенлоэ, нашего отрядного начальника. Роскошь моего походного снаряжения и в особенности красота моих лошадей обратили на себя общее внимание блестящих офицеров, собранных тогдашними обстоятельствами в столице Саксонии.
С замашками английского лорда, я был спутником принца Людовика, когда он осматривал полки. проходившие через Дрезден к местам их назначения.
Наружный и блестящий вид прусских войск внушал слепое доверие к успеху предпринимаемого. Особенно кавалерия была очень хороша, и молодые прусские офицеры были необыкновенно воодушевлены мыслью о будущей борьбе (здесь с войсками Наполеона). Вскоре к прусским войскам присоединилась и саксонская армия, ничем от них не отличавшаяся и одушевленная теми же чувствами.
Столица Саксонии в то время была наполнена приезжими. Этот город сделался пристанищем всех лиц, вынужденных нашествием французов оставить свои постоянные места пребывания. Кроме того, для многих Дрезден служил как бы обсерваторией политического тогдашнего мира; и поэтому нас совершенно не удивила встреча с Генцом (австрийский дипломат), водворившимся здесь очень комфортабельно и с которым принц Людовик, как, оказалось, был в очень хороших отношениях.
В числе приезжих нельзя было не заметить княгини Багратион (Екатерина Павловна, урожд. Скавронская), создавшей из своей кареты как бы "второе отечество". Вскоре между нею и принцем завязалась дружба, благодаря которой княгиня впоследствии часто говорила о молодом и блестящем паладине, так рано погибшем, как о своем верном рыцаре.
Кроме княгини Багратион, между приезжими знатными дамами, блистала принцесса Сольмс, сестра прусской королевы Луизы, бывшая короткая знакомая принца; но дружба эта в Дрезден как-то пошатнулась. Однажды, войдя к ней, я нашел ее в слезах. Угадать причину было нетрудно, но я счел излишним принять участие в этой скорби и с должною скромностью предоставил "потоку слез принцессы увеличить воды Эльбы".
Всегда готовый принять участие, не жалея жизни, во всех боевых предприятиях и случайностях моего генерала, я никогда не желал быть его наперсником; скажу более, я даже избегал этой роли и никогда не вмешивался в частные его дела. Честь быть боевым товарищем принца была достаточна для моего самолюбия, и я оставался вдали остального и в особенности всего того, что относилось к сердечным делам, имея свои собственные заботы по этой части.
Поездка в Тарандт (Tharandt) почти обязательна для каждого, кто бывает в Дрездене. Принц воспользовался "свободным" днем и дал великолепный обед в тамошней зале. На этом обеде были княгиня Багратион, принцесса Сольмс, Генц, Бозе, я и несколько других лиц.
Дипломатическая холодность двух дам нарушила общее веселье, и после обеда мы разошлись по саду. Сад этот, со своими узенькими, чопорными дорожками, представляя сильный контраст с окружающею величественною природой, есть как бы "олицетворение" саксонского характера.
Саксонский народ вечно копошится втихомолку, укладывая в тесную рамочку ежедневной жизни грандиозную сцену, подготовленную для него природой в его отечестве. Жители Саксонии представляют маленькое племя, очень добродушное, немного натянутое, немного чопорное, но умеющие чрезвычайно хорошо устроить свой домашний очаг и наслаждаться семейной жизнью.
Саксонцы в моем понятии всегда представляются "промышленными бобрами Германии"; они окружены неприятелями, и каждые полвека все их труды уничтожаются войною, как бы для того, чтобы у них не было недостатка в постоянном занятии. И в самом деле, общее разорение, вследствие ужасов войны, в Саксонии ничто иное, как знак начала нового устройства, до которого тамошний народ достигает с необыкновенным терпением и знанием дела.
Это было бы очень хорошо, если бы в то время, когда пишу эти строки, мой собственный корабль не погиб в общем бедствии, постигшем страну, о которой идет речь.
На возвратном пути мне досталось ехать с Генцом, от которого, как дипломата, хотелось узнать кое-какие соображения на счет предполагаемых движений войск и вообще ознакомиться с его воззрением на тогдашние дела.
Собеседничество Генца не принесло мне пользы. Он уже был "ловкий" дипломат, а потому, расставшись с ним и отдавая себе отчет в нашем разговоре, нашел я, что имею понятие о современных событиях еще более спутанное, нежели до встречи с ним. Поэтому я был снова предоставлен собственным своим соображениям, но только несколько искаженным.
Вскоре после поездки в Тарандт, адъютантом к принцу был назначен офицер саксонской гвардии капитан Бозе, вместо Тилемана. Это было прекрасное приобретение для нашего штаба: Бозе был отличный товарищ и хороший офицер, с которым я вскоре очень подружился. Любимым поприщем своих подвигов он избирал обыкновенно дом дрезденского ресурса, находившегося под особым покровительством и служившего сбором для лучшего общества.
Там, просиживая долгие вечера, наш новый товарищ был неподражаем. Он страстно любил общество, которое было ему необходимо, как рыбе вода, и Бозе было легко удовлетворить этой страсти. Репутация его, как веселого собеседника, была установлена на прочных основаниях. Вопреки принятому в Дрездене обычаю ложиться рано спать, многие забывали сон и усталость собственно для того, чтобы принадлежать к кружку приятелей нашего нового милого товарища.
Как офицер, он имел блестящую и основательную репутацию, выказав свои способности и знание дела в бытность адъютантом генерал-лейтенанта Бенкендорфа. В заключение скажу, что Бозе был бичом тех господ, которые, готовы на четвереньках ползать и распластываться из-за почестей или для удовлетворения глупого желания добиться какого-нибудь пошлого значения.
Часто выходя со мною из дрезденского ресурса, Бозе в светлую ночь принимался за звезды, которые словно были его любимицы. Иногда, любуясь ими, мы гуляли с ним до самого утра. Эти ночи мне врезались в память, и еще в настоящую минуту, в звездную ночь, вид Ориона, любимой нами тогда звезды, напоминает мне весёлого собеседника и друга, уже давно опередившего меня в могиле.
Но, между тем, как мы шутили с Бозе, военные действия шли своим чередом. Неприятель уже старался занять ключ дороги, идущей у подошвы горы, от границы Богемии к Саксонии. Простой здравый смысл предписывал нам предупредить неприятеля и занять эту дорогу, как естественную связь между Рейном и Эльбою. К несчастью этот смысл в командировке из голов наших тогдашних политиков.
Принц Людовик Фердинанд, как уже сказано, принадлежал к отряду князя Гогенлоэ, который выступил из Дрездена со своим штабом. Полагали, что он двинется чрез Альтенбург, Хемниц, Цвикау и Гоф на Майне. Мой начальник приказал мне следовать вместе с этим штабом. Я отправился, жадно желая угадать будущность и полный надежды, что вскоре приму деятельное участие в важных для Германии и, главное, счастливых случайностях новой европейской драмы.
Пользуясь несколькими часами свободы, Людовик Фердинанд отправился из Дрездена в Эйзенберг в Богемии к князю Лобковицу, где предполагал встретиться с некоторыми приятелями-австрийцами, прибывшими к границе, чтобы ближе следить за военными действиями. "Время охот" уже началось, и на одной из них, данной в честь приезжего гостя, он подвергнулся сильной опасности от раненого кабана, который бросился на него с яростью; хладнокровие принца спасло его: он убил зверя, оказавшегося необыкновенной величины.
На втором переходе, в Одеране, наш молодой генерал догнал свой отряд. Между прочим, он привел с собою великолепную английскую лошадь, купленную у фельдмаршала князя Шварценберга. Бедный Слон! Твоя красота и сила, которыми мы так любовались, не спасли твоего нового хозяина от смерти.
Все признаки войны вокруг нас мало-помалу стали выказываться яснее. Войск собиралось все более и более; нас уже окружала целая толпа генералов. Приказы, диспозиции менялись одни за другими. С отвращением вспоминаю о том времени, о том беспорядке и хаосе, который царствовал вокруг нас.
Тогдашняя неопытность не позволяла мне понять вполне всю опасность этих предвестников неудачи. Впрочем, ничтожное мое значение в военной иерархии не позволило, не только пособить горю, но даже неосторожным словом или суждением нарушить доверие войск к их начальникам.
Здесь замечу, что самый ужасный недостаток войска в виду неприятеля это - беспорядок; но еще хуже поколебавшееся или не установившееся доверие войск к начальникам, ведущим их в бой. Полки, имеющие подобные задатки, вперед могут считать себя разбитыми.
В Хемнице отряд князя Гогенлоэ получил приказание податься назад по дороге к Войхтланду для сближения с главною армией герцога Брауншвейгского, в главной квартире которого находился король (Фридрих Вильгельм II). Это приказание поразило всех, отнимая у наших войск возможность, опереться на Богемию и предоставляя Тауэнцина (Богислав Фридрих Эмануэль фон) в жертву неприятелю. Вероятно, мы хотели схитрить и полагали, что совершили что-то очень мудрёное.
Принц Людовик Фердинанд был приведен в совершенное отчаяние этим распоряжением. Сосредоточенный его характер позволил ему под маской веселости скрыть от многих свое огорчение; но это могло обманывать только тех, кто близко не знал принца.
Все переходы принц делал на коне со мною вдвоем, без свиты и с одним только вестовым. Без орденов, в одном мундире, он был принимаем часто саксонскими полками, которых мы обгоняли на походе, за простого лейтенанта, догоняющего свой полк. Это неумышленное инкогнито веселило нас, потому что очень часто ординарцы и вестовые, следуя с приказаниями по одной с нами дороге, вступали с принцем в дружеские разговоры.
Помнится, однажды командиры проходивших полков, узнав принца, отдали ему честь с музыкой; лошадь его, бросившись в сторону, сбила музыкантов с такта, причем один солдат позволил себе фамильярно заметить его светлости, что он мешает полку идти в ногу, не подозревая, что весь музыкальный гам был поднят в его честь.
В конце сентября мы были в Йене. Там была назначена квартира князя Гогенлоэ и принца Людовика Фердинанда. В Эрфурте же была главная квартира герцога Брауншвейгского и короля.
Каждый час проволочки сильно раздражал его светлость. Еще никто не знал, "будем ли мы драться или подпишем постыдный мир". Я не буду говорить ни слова о военных советах в Эрфурте. Принц, участвуя в советах, должен был оставаться в Эрфурте; мне же было приказано ехать в Рудольштадт, где должен был расположиться наш штаб (то есть штаб начальника авангарда отряда Гогенлоэ) и приготовить там квартиры.
Между толпою офицеров, которыми наполнилась главная квартира, я нашел моего приятеля Адьвенслебена, служившего по-прежнему ротмистром в кирасирах Голцендорфа. Он осмотрел мою конюшню и выменял одну из моих лошадей на большую английскую кобылу. "Эта лошадь, - сказал он при промене, - будет тебе полезна, как адъютанту принца; мне же в полку она не очень нужна. Скажу только, что эта кобыла меня уже выручила однажды из беды, и ты на нее вполне можешь надеяться".
Отправляясь в Рудольштадт, я получил приказание "передать поклон царствующему герцогу Шварцбургскому (Людвиг Фридрих II) и узнать, что делается за Франконским лесом, т. е. у неприятеля".
Первая половина поручения была незатруднительна. Согласно этикета, в полной парадной форме, я был представлен его высочеству гофмаршалом Коттельротом. Добрейший герцог, Бог упокой его душу, играл роль "императора в миниатюре". Министров, советников, гофмаршалов, маршалов, солдат, конных и пеших, всего у него было понемногу. Все это бегало, суетилось с подобающею важностью, а между тем весь этот знаменитый двор мог бы поместиться в одной зале очень обыкновенного размера.
Вторая половина поручения была затруднительнее. 7-го октября Людовик Фердинанд прибыл в Рудольштадт со своим штабом; тут находились квартирмейстер капитан Валентини, Клейст, Меллендорф, ординарец офицера принцева полка и два инженерных офицера, из которых младший был Шуберт (Йозеф?).
- Слава Богу, наконец, кое-что решено, - сказал мне принц, когда я встретил его вечером на большой дороге за несколько верст от замка. Но принц далеко не был весел; я тотчас же понял, что он сомневается в успехе наших войск и рассчитывает только лично на самого себя. В нем было столько высоких чувств, что самые грустные обстоятельства не могли его заставить упасть духом.
Принц Людовик-Фердинанд с этой минуты обрек уже себя на жертву начинающейся борьбы.
Приезд нашего молодого генерала ознаменовался в Рудольштадте праздником. Бал, данный в его честь, был один из самых веселых мною виденных. Я провел вечер с одною из придворных фрейлин, девушкой очень умной, начитанной и любезной.
К ужину герцог Рудольштадтский не пожалел своего погреба и, как истинный хозяин, счел долгом "доказать на себе" доброе качество своих вин. Герцогиня, женщина одаренная тактом и умом, сумела не допустить скандала, удалившись во время в свои покои с семейством и дамами. Принц Людовик Фердинанд последовал за нею, и остаток вечера провел за фортепиано.
Он, как известно, был отличный музыкант и в этот вечер долго и особенно прекрасно играл. Знаменитый пианист и композитор Дусик (Ян), приехавший навестить принца, в тот вечер вторил принцу на других клавикордах. То была "последняя песнь лебедя"!
8-го октября 1806 года наш отряд оставил Рудольштадт и тронулся к Ильму. Он должен был, как авангард войск князя Гогенлоэ, стать поперек Тюрингенского леса, поддерживая сообщение с Готою. Численность войск у принца состояла из 9 т. пехоты и 2 т. всадников.
После небольшой рекогносцировки, его светлости было дано знать, что французы отрезали сообщение Тауэнцина с Гофом и приближаются к Саале. Понимая необходимость прикрыть переправу чрез эту реку, принц нашел нужным воспрепятствовать движению неприятеля, а потому возвратился из Ильма на старую позицию у Рудольштадта, где предполагал сосредоточить обещанные ему подкрепления. Следовательно то было не безрассудное и поспешное обратное движение войск, как впоследствии говорили, но рассчитанное отступление.
Местность, по которой мы возвращались от Ильма к Рудольштадту, в несколько часов совершенно видоизменила свой характер. На лицах встречаемого народонаселения были написаны ужас и беспокойство - неизбежные спутники войны. В Рудольштадтском замке царствовал хаос. По прибытии туда принц отдал свои приказания капитану Тилеману, после чего написал несколько писем и поехал в главную квартиру.
Скоро наступили сумерки. С возвышения, на котором построен Рудольштадтский замок, виднеется амфитеатр гор, окаймляющих Саалу. На этом амфитеатре вечером заблестели огни наших аванпостов, расположенных там под командою капитана Гнейзенау между Заальфельдом и Грефенталем.
Драма начиналась.
Мы ожидали с нетерпением в Рудольштадте возвращения принца к ужину. Принц должен был привезти окончательные распоряжения главных наших начальников. Каждому из нас надоела эта жизнь "между войной и миром"; неприятель был уже "на носу", а мы были совершенно не приготовлены к его встрече.
В ожидании принца мы считали не только часы, но минуты, и секунды. Наконец в 9 часов вечера послышался топот лошадей, возвестивший его возвращение. Мы опрометью бросились к нему на встречу. Принц казался в самом лучшем расположении духа, и мы поняли, что расспрашивать его нечего и что он сам расскажет все, что можно сообщить.
- За стол, господа! - сказал принц, входя в залу. - Я страшно голоден, и за ужином я сообщу новости, которые вас порадуют. Мы решительно начинаем воевать, и нам принадлежит честь первым разменяться ударами с французами.
Ужин уже был готов. Мы сели за стол в самом лучшем расположении духа. Никогда не забуду этого достопамятного вечера. Вообразите себе средневековую большую залу, на стенах которой были прибиты рыцарские гербы знаменитейших домов Германии; сквозь окна виднелась луна, выплывавшая из амфитеатра окрестных гор и прихотливо игравшая в причудливых облаках.
Посередине залы помещался стол, вокруг которого сидят молодые люди, только что начинающие жить и радующиеся встрече со смертью во имя отечества и славы. Вскоре общество наше разделилось на кружки. Каждый вспоминал прошлое, делился настоящими впечатлениями, говорил о скором и славном возвращении или не менее славной смерти.
Каждый из нас не боялся выразить свою задушевную мысль в этом обществе людей, успевших уже коротко ознакомиться друг с другом и долженствующих вскоре "побрататься на вечность" на поле битвы.
Принц почти не пил; я также. Он сидел на краю стола, к которому были придвинуты фортепиано и изредка наигрывал кое-какие фантазии. Ему вторил его приятель Дусик. Вечер пролетел незаметно, и наступала уже ночь; но мы того не замечали в пылу веселых разговоров.
- Ностиц, как я счастлив сегодня, - сказал принц, когда я подошел (не помню уже зачем) к нему.
В эту минуту огромные старинные часы замка стали бить полночь; каждый удар их глухо отдавался в зале. - Наконец, - продолжал он, - наш корабль в открытом море. Ветер попутный, и мы на местах...
В это время прекрасное лицо принца вдруг изменило выражение. Он вскочил, протер глаза и, схватив со стола свечу, бросился в коридор, ведущий в залу. Никто из присутствующих, кроме меня, не заметил этого внезапного движения. Я бросился за принцем. В темном, неосвещенном коридоре я нашел его преследующим какой-то белый призрак. Не успел я догнать принца, как тень, достигнув противоположной глухой стены, скрылась.
Принц, услышав мои шаги, обернулся; лицо его было бледно, как полотно.
– Ты видел, Ностиц?
- Видел, ваша светлость, - отвечал я.
- Так это не сон, не бред? - продолжал принц и вместе со мною стал осматривать стену, в которой скрылась тень. Напрасны были все наши усилия отыскать в ней какое-нибудь подобие двери. Принц и я стучали по стене эфесами наших сабель, желая убедиться, нет ли в ней какого-нибудь из тех тайных проходов, которые составляют принадлежность старых замков. Стена под нашими ударами издавала ровный, глухой звук, доказывающий ее плотность.
- Не хорошо, не хорошо, - сказал принц после неудачных попыток. - Ступай, спроси у часового, не видел ли он чего?
Я наполнил приказание. Часовой отозвался, что мимо его прошел в коридор человек в белом плаще, которого он принял за офицера (в то время саксонские офицеры носили белые плащи), а потому пропустил, и что этот человек не возвращался. В коридоре были только две двери; у одной стоял часовой, а другая вела в залу.
- Не хорошо, Ностиц, - сказал снова принц в ответ на мое донесение. - Молчи и не рассказывай никому о том, что мы видели.
Вскоре мы все разошлись. Я хотел остаться с принцем, но он приказал мне удалиться. Уходя от него, я невольно припомнил предание, существующее в фамилии Гогенцоллернов, по которому членам этого дома, перед каким либо несчастьем, является "Белая Дама", графиня Орламюнде.
Прочтя предыдущие строки, многие подумают, что я суеверен. Вся жизнь моя, как после, так и прежде описанного, говорит иное. Говорю о том, что было и предоставляю судить читателю, как ему заблагорассудится. Не любил я вспоминать об этих несчастных днях, ознаменованных потерею любимого всею душою и уважаемого начальника, и еще менее любил рассказывать случай о Белой Даме, частью из опасения смешной репутации духовидца, частью из боязни действовать на пылкое воображение слушателей.
Теперь же предоставляю читателю судить о случившемся, как ему вздумается: верующий да верит, "et vice versa" (и наоборот).
Впрочем, как помнится, уже на другой день, под впечатлением событий, быстро сменявшихся одно за другим, занятый исполнением своих обязанностей, усложненных обстоятельствами, я совершенно забыл об этом. Случившееся позже врезало мне это событие в память.