Окончание записок генерал-адъютанта графа Ивана Григорьевича Ностица
С наступлением ночи, с 9 на 10-е, город Рудольштадт наполнился проходящими саксонскими полками, которые, по своему обычаю, сильно шумели. Я отправился в город, по приказанию принца, наблюдать за порядком прохождения войск. Крик и гам со всех сторон просто оглушали меня. Несколько раз я возвращался в замок для доклада принцу о происходившем.
В третий мой приход, около 2-х часов ночи, я вошел в его комнату. Комната эта была средней величины; в углу стояла кровать, на которой лежал полураздетый принц. Посредине находился стол, заваленный топографическими картами и бумагами. Почти весь штаб был налицо, с перьями в руках; ближе всех сидел к принцу Тилеман (Иоанн Адольф фон Тильман), который, находясь в бланкенбургском отряде, случайно попал в замок и остался ночевать у нас.
"Посмотрите, - сказал принц, выслушав мое донесение, - наш ленивый Меллендорф также с пером. Кстати Ностиц, вы здешний; потрудитесь сказать, чтобы нам принесли шампанского. Тилеман умирает от жажды".
Входя в комнату, я заметил в передней громадную фигуру герцогского гайдука, а потому, исполняя желание принца, поручил ему принести вина.
С целью оклеветать последние дни моего незабвенного принца (Фридрих Людвиг Христиан Прусский), впоследствии припоминали это приказание, это несчастное вино; припоминали конец ужина во время бала, бывшего, 7-го числа, в замке; уверяли, что принц пошел в бой, запечатленный его смертью, после оргии, воодушевленный винными парами.
Я рассказал выше истину об ужине, в начале которого его светлость удалился в покои герцогини (Каролина Гессен-Гомбургская); принесенные же две бутылки шампанского, в настоящую минуту, были выпиты нами, а принц не дотрагивался до бокала. Окончив работу, он разделся и лег спать; а я отправился снова к своему месту в город наблюдать, по-прежнему, за проходом войск.
10-го октября, в 6 часов утра, я был снова у принца. Он одевался; на нем был мундир со звездою Чёрного Орла и орденом Магдебурга. "Взгляните, - сказал он, указывая на амфитеатр прибрежных к Саале гор, - вот огни французов. Мы не пошли к ним, они идут к нам. Гнейзенау доносит, что их колонны проходили через лес целую ночь; нужно идти навстречу к ним: иначе они будут у нас на пятах, прежде, нежели мы успеем одуматься".
Принц был спокоен, как и всегда; таков он был за несколько минут до начала сражения. Несколько полученных донесений объяснили принцу окончательно план неприятеля. Последний, как то можно было угадать, подвигался к Саале и в долине, образуемой этой рекой, собирал свои массы с тем, чтобы идти сначала на прусскую армию.
Он намеревался этим движением отрезать ее от саксонской и разбить каждую особо, прежде, нежели та или другая успеют развернуть свои силы, что и было исполнено, и этим смелым маневром Наполеон уничтожил силы Пруссии, а с нею и последнюю надежду Германии.
Позднее говорили, что "пылкость" принца, вступившего в бой с неравными силами у Заальфельда, вызвала этот маневр. Но в оправдание покойного скажу следующее. Последняя инструкция, данная принцу, предписывала ему охранять Грефентальское ущелье и, главное, воспрепятствовать переходу неприятеля через Саалу. Он не мог отступить от этой инструкции.
Понимая вполне, что Заальфельд, есть, конечный пункт нашей операционной линии, принц должен был защищать его до последней возможности. Вступая же в неровный бой, его светлость не мог не рассчитывать на поддержку близ стоявших войск остальной нашей армии.
10-го октября, в 7 часов утра, мы выехали из замка по направлению к Заальфельду. Свиту принца составляли Валентини, Клейст, Меллендорф, Бозе, я и главнокомандующий рудольштадтскими войсками.
Маленький герцог Рудольштадтский смешил меня своей фигуркой с первого же дня знакомства. 9-го октября, с самого раннего утра, он уже бегал по коридорам своего замка, в полном мундире своей гвардии.
Встретив меня, идущего к принцу, он поручил, очень торжественно, сообщить его светлости "о своем отчаянии по случаю невозможности следовать за ним на поле чести"; "но, - добавил он с уморительной важностью, - сегодня я должен подписать смертный приговор: в подобный день, по принятому издревле обычаю предков, я не могу оставить замка.
Я предписал, впрочем, начальнику моих войск быть при его светлости со всею моей кавалерией". Кавалерия же эта состояла вся из 6-ти гусар. Не понимаю, как я не расхохотался в ответ на эту речь почтенного герцога Рудольштадтского и Шварцбургского.
Через несколько минут возникшая картина ужасов войны изгладила это веселое впечатление. Во дворе замка уже толпились перепуганные и потерявшие, по обычаю, голову женщины, укладывавшие в разные повозки и экипажи, нужные и ненужные вещи. По дороге толпился народ, убегавший от неприятеля; женщины, дети плакали и кричали.
Вслед за нами из замка выехало и семейство герцога. Последний, как видно, не подписал смертного приговора, потому что был в числе уезжающих. К вечеру, впрочем, он сам и его участь уже зависели от воли врага-победителя.
Вид войск, к которым мы вскоре подъехали, был неутешителен. Много было писано и говорено о духе войска, esprit des troupes, как говорят французы. Со своей стороны я могу сказать, что солдат отлично предугадывает, за несколько минут до начала сражения, успех дня. Мой глаз никогда меня не обманывал; когда я замечал в рядах, даже не уныние, но отсутствие пыла и восторженности в стоящих передо мною стройных войсках, я наперёд мог предсказать неудачу.
Первый урок в этом отношении был получен мною под Заальфельдом.
Был отдан приказ войскам двинуться вперед к деревне Шварц и, построившись в боевой порядок, следовать к Заальфельду. Меня принц послал к генералу Пелле, отряд которого занимал Бланкенбург, с приказанием охранять дефиле, поддерживая и прикрывая наш правый фланг. Только в 10 часов я возвратился к принцу, которого нашел у егерских полков.
Клейст в это время что-то советовал принцу и делал какие-то замечания; но последний ехал молча, не обращая внимания на говорящего. Изредка его светлость обращался с некоторыми вопросами к Валентини.
Во время моего отсутствия, принц завтракал у герцога Кобургского, причем там присутствовал капитан австрийской службы граф Менсдорф, женатый на одной из молодых герцогинь Кобургских (София Саксен-Кобург-Заальфельдская, старшая сестра Анны Фёдоровны, первой жены великого князя Константина Павловича), старый знакомый принца.
Главные силы нашего отряда, между тем, уже перешли деревню Шварц и медленно подвигались колоннами вперед, имея саксонскую артиллерию на фланге и поддерживая сообщение с генералом Пелле. Деревня была занята саксонским полком курфюрста под командою генерала Бовилаква, расположившего свою первую линию на крутизне у подошвы горы.
Прусская артиллерия расположилась на небольшой возвышенности позади Заальфельдам; два батальона прусских мушкетёров занимали этот городок. Впереди стояли саксонские гусары, а на высотах расположились егеря, поддерживая сообщение с Гнейзенау, медленно выступавшим из горных дефиле.
Принц стоял, как уже сказано, около егерей, когда я возвратился от генерала Пелле. Оттуда можно было видеть небольшие отряды неприятеля, расположенные на лесистых высотах, окружающих нашу позицию. Все было тихо, дело еще не начиналось. Принц был везде встречаем громкими приветствиями войск; но эти крики сливались с воплями женщин.
Принц поехал вперед. Он улыбался и казался веселым, говоря с нами; но привычному глазу было нетрудно угадать, что эта улыбка неестественна и что он чем-то озабочен.
Вдруг, на небольшом возвышении, мы все ясно увидели фигуру женщины, покрытую белым покрывалом и горько плачущую. Я не обратил бы на нее внимания, если бы принц не вскрикнул: "Ностиц, опять она! Белая женщина меня преследует, и с этим словом, крикнув за мной!". Он поскакал вперед, как бы желая избавиться от этого видения.
Мне однако, хотелось узнать, бред ли то воображения или истинное привидение было перед нами. К несчастью, моя лошадь, привыкшая следовать за лошадью принца, в эту самую минуту понесла. Я едва с нею справился и когда, после двух-трех вольтов, смог подъехать к холмику, на котором видел женщину, подействовавшую на воображение принца, - её уже там не было.
Я обратился к близ стоявшим солдатам, чтобы узнать истину.
- Мало их тут таскается! - отвечал один из них.
- Но вы заметили женщину в белом? - продолжал я расспрашивать.
- Как же, г-н поручик, - отвечал другой, - не заметить этой бесстыдницы; на ней была одна рубаха и какое-то покрывало.
- Нечего сказать, не разоделась! - добавил третий.
- Да куда же она девалась?
- А кто ее знает? Видно, стыдно принца стало: как он только приехал, она и пропала.
Странное дело, "Белая Дама" была перед нами, мы её все видели, и она вдруг скрылась, как тень. На протяжении значительного пространства, находившегося передо мною, я видел много женщин, но ни одной в белом. Нечего было делать! Пришлось мне догонять свиту принца, не разъяснив этой тайны, и мне снова невольно пришла в голову "легенда дома гогенцоллернов".
Принц догадался о причине моего отсутствия, и когда я присоединился к штабу, он сказал мне, прикладывая палец к губам: "молчи навсегда". Вскоре раздался первый выстрел Заальфельдского сражения.
Прусаки и саксонцы двинулись вперед. Вскоре, раздавленные превосходством неприятельских сил, они должны были податься назад; два полка французских гусар бросились их преследовать, но встреченные огнем саксонского полка курфюрста, отступили в свою очередь. Вслед за отступающей неприятельской кавалерией бросились пять наших эскадронов; но наш успех был непродолжителен: неприятель, поддержанный своей второй линией, бросился на нас в превосходных силах.
Окруженная со всех сторон, наша кавалерия, была вынуждена отступить в беспорядке и увлекла за собой те эскадроны, которые подходили к ней на выручку. Началась страшная свалка. Саксонцы, французы, прусаки смешались в какую-то нестройную кучу, бросавшуюся на нашу артиллерию, которая отступала к Вольфсдорфу.
В эту минуту принц, понимая всю опасность нашего положения и необходимость порядка, кинулся со своей свитой к бегущим и успел восстановить бой. Около него, как около знамени, толпились наши всадники. Я следил за каждым из его движений, мало заботясь о себе, и имел счастье отбить не один удар, против него направленный.
Вдруг принц покачнулся в седле. Рана в шею, другая в грудь, полученные в одно мгновение заставили его уронить саблю и повод. Отчаяние и сознание долга спасти моего дорогого начальника придали мне необыкновенную силу и находчивость. Я схватил принца поперек туловища, перебросил через седло и помчался как безумный со своей ношей (отец был высокий и атлетического сложения).
Французский гусар, нанесший удар принцу, озадаченный в первую минуту моим поступком, опомнившись, поскакал вслед за мной. К счастью, подо мною была кобыла, уступленная мне в Эрфурте Альвенслебеном, и я невольно припомнил слова моего друга: "Она пригодится тебе, как адъютанту принца". И точно, моя добрая лошадь, мчалась, не замечая своей двойной ноши, перепрыгивая с удивительной легкостью через трупы людей и животных, попадавшихся на пути.
Принц был в обмороке и лежал, поддерживаемый мною, напереди седла. Избирая, самое удобное для него положение, я невольно придержал лошадь, что дало возможность моему противнику ко мне приблизиться. Оглянувшись назад, я уже видел его обезображенное лицо. Я вынул пистолет и выстрелил назад почти наудачу.
За моим выстрелом раздался другой, снесший мою шляпу и ранивший меня в голову. К счастью, и мой выстрел был удачен: он убил лошадь противника. Это дозволило мне приостановиться и осмотреться. Моя рана, хотя и легкая, сильно меня беспокоила; я уже чувствовал страшное утомление, и глаза мои начинали туманиться преддверием обморока.
В это время, невдалеке от меня, я увидел прусского, как мне показалось по цвету доломана, гусара без кивера, подтягивающего подпруги своей лошади. "Ко мне, товарищ, - крикнул я, - помоги спасти раненного принца; я выбился из сил".
Гусар взглянул на меня с удивлением, потом вскочил на коня и с криком "постой, я помогу твоему принцу и тебе", - бросился за мной с обнаженной саблей. "Мнимый" прусский гусар оказался неприятельским, и к тому же эльзасцем.
Затем началась погоня, одна из тех, которых призом служит жизнь. Здесь же, приз для меня, был дороже жизни: от быстроты моего коня зависело существование моего дорогого принца. С ужасом я заметил, что моя кобыла начинает выбиваться из сил и что противник быстро приближается ко мне.
К счастью, местность, по которой мы скакали, была довольно пересеченная: на каждом шагу попадались небольшие водомоины и ручьи. Кобыла моя на каждом из них выигрывала то, что теряла на ровном месте. Я уже надеялся ускакать, как выстрел перебил мне левую руку. Боль раненой руки затянула поводья, и лошадь умерила бег.
Как теперь, помню, лицо гусара, налетавшего на меня с поднятой саблей. Лошадь его, доведенная до безумия шпорами, очевидно, несла его; он направлял ее бег уже не поводом, но корпусом. Поравнявшись со мною, он замахнулся, чтобы нанести удар принцу, голова которого болталась у кобур на левой стороне седла.
Со сверхъестественным усилием прижал я дорогое тело к груди, желая защитить его. Мои усилия увенчались успехом. Удар, концом сабли, пришелся мне по лицу, оставив на нем след на всю жизнь; но голова дорогого принца была спасена. Обезумевшая лошадь противника занесла его в Саалу, в волнах которой он вероятно погиб.
Совершенно истощенный, почти не видя ничего от крови, заливавшей мне глаза, я хотел остановить лошадь; но моя кобыла, не умеряя шага, стала вольтировать направо. В первую минуту я не понял, что это значит (левые поводья были перерублены) и, желая ее удержать, еще более разгорячил ее. Вольты стали сокращаться и, наконец, моя лошадь, окончательно закружившись, упала.
После падения лошади я уже ничего не помню. Знаю только, что я прижал к груди принца и потерял сознание. Как в смутном сне, мне слышались лошадиный топот, выстрелы, крики и стон; но уже ни в чем я не мог дать себе отчета.
Я очнулся в госпитале.
- Где принц? - был мой первый вопрос.
- Убит французами, - отвечали мне.
Тогда только вспомнил я все обстоятельства Заальфельдского дела. Я вспомнил топот коней, крики, стоны, слышанные мною после падения моей лошади. Вероятно победители проходили мимо того места, где я лежал с умершим уже принцем, и один из них, узнав его, не постыдился похвастать его убийством.
Меня же оставили в покое, предполагая, что я убит. Рана, пробороздившая мне череп, другая, через все лицо и окровавленная рука оправдывали это заключение. На другой день битвы, при уборке тел, меня хотели даже предать земле; но, заметив слабые признаки жизни, отнесли меня в госпиталь.
С каким негодованием, читал я впоследствии, французский "бюллетень Заальфельдского сражения". В нем сказано, будто принц Людовик-Фердинанд, в общем поражении, был узнан, благодаря орденской звезде.
На предложение сдаться, сделанное ему унтер-офицером Гинде, принц вместо ответа, будто, бросился на него сам, и тот, защищаясь, нанес его светлости смертельный удар в грудь. После этого Гинде представил тело убита то принца к ногам Наполеона, как трофей победы.
Этот бюллетень ничто иное, как наглая ложь: Гинде просто подобрал мертвое тело.