Я сижу на столетнем стуле, что застал императора Николая, царя Польского, великого князя Финляндского. Я держу в руках книгу, возможно, ещё более старую, заставшую императора Александра Второго. Мне не пишет никто, я зарос щетиной, моё горло боль переваривает, выкачивая граммы соли из слёз. Я смотрю на окошко и пейзаж за окном, там всё падают камушки с домика с башенкой. Я усну на секунду, полечу вслед за камушками — а как же она будет там? кто ей обнимется?
Я сижу на столетнем стуле и не помню, какой сейчас день, какой сейчас ночь. Я давно убрал книгу: на диван ли, на тумбочку, на столетний ли стул. Щетина, я зарос, мне горевать больно, перелом моих слёз по щеке в подбородок, в небытие. Я смотрю за окошко в пейзаж за окном, там всё падает дождь, тарабанит по камушкам тихо. Я усну на минуту и пройду староневский проспект. Я усну на минуту, исчезну на час — кто ей обнимется? кто с ней сейчас?
Я сижу под столетним стулом и трясусь безголово. Эти книги горят, не дышу и даю кислород. Я под полом расту щетиной, я кричу, я ору и слезой разбуляю все доски, пусть отвалятся к чёртовой, сука, матери и пойдут на бумагу гореть, поджигать, исчезать. Я смотрю в подоконник и ищу в нём ответов — выпадает одна крыса только. И усну я на час, и не будет меня три часа — кто ей обнимется в спину? подлец? это я?
Я весь влился в столетний стул, я суть его скрип деревянный. Я суть и пепел догорающей книги. Тщетина по ланитам и в ухо, расти ты, расти во стороны света, никто не напишет ни в Горлем, ни в Слуизиану. Я ослепнувший поводырь в пустоте сотен окон, я пропал, упал. И усну я на сутки — на месяц — на годы — летаргия — кто ей обнимется? кто! не подлец — подлец умер.
Я сижу на столетнем стуле. Я держу в руках старую книгу. Я один, с щетиной, я один с щетиной, болит горло, и сохнут глаза. Я смотрю на окно, там светит солнце, ни облака, падает снег. Он не растает. Я поспал шесть часов — кто её обнимет? Может быть, я. А может быть, нет. А может быть,
21 октября 2021 года
Санкт-Петербург
