Что, если ваши детские страхи окажутся реальностью?
Черное озеро затягивало последними осенними туманами, когда Яков подъехал к автосервису. После истории с театром прошло две недели, но кошмары не отступали. Каждую ночь он просыпался в холодном поту, вспоминая крики исчезающих людей и тот момент, когда его руки впервые начали светиться странным светом.
"Просто усталость," – говорил он себе каждое утро, глядя в зеркало на темные круги под глазами. Но где-то глубоко внутри знал – это ложь. Что-то изменилось в нем после той ночи. Что-то древнее, спавшее в крови поколениями, начало просыпаться.
Память услужливо подкинула картинку из детства: дедушкин дом, пыльный чердак, старая шкатулка с фотографиями. И история, рассказанная дрожащим голосом: "Наш род, Яшенька, не простой. Черноречные всегда были хранителями. Пять печатей, пять тайн. Но ты еще мал. Потом поймешь..."
Прадед умер через неделю после того разговора. Странной смертью – в запертой комнате, с искаженным от ужаса лицом. А на стене остались непонятные символы, начертанные, казалось, его собственной кровью.
Предрассветная мгла превращала знакомые места в нечто чужое и опасное. Воздух пах прелыми листьями и... чем-то еще. Чем-то древним, как сама земля. Яков поймал себя на том, что принюхивается, словно животное, чувствующее приближение опасности.
Первым клиентом была старая "Волга" Николая Петровича – местного смотрителя кладбища. Яков еще издали заметил характерные ржавые пятна на бежевом кузове. Они складывались в странные узоры, почти как те символы на стене в день смерти деда. Почти как...
Он тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли.
"Совсем плохи дела," – проскрипел Николай Петрович, выбираясь из машины. Его морщинистое лицо выглядело осунувшимся, словно за одну ночь он постарел на десять лет. Руки, обычно твердые, заметно дрожали. "На старом участке могилы проседать начали. Будто земля уходит куда-то. Будто... зовет кого-то."
Зефирка, сидевший на капоте соседней машины, вдруг напрягся и прижал уши. Его глаза на мгновение вспыхнули зеленым огнем – такое же свечение Яков видел в своих недавних снах. Он уже научился замечать эти моменты – когда его необычный питомец реагировал на что-то, недоступное человеческому восприятию.
"Какие именно могилы?" – спросил Яков, стараясь унять внезапную дрожь.
"Черноречных могилы," – смотритель машинально перекрестился.
Яков замер. В последние дни его фамилия слишком часто всплывала в странных контекстах. В голове вдруг отчетливо всплыл тот вечер у камина, когда дед, потягивая свой любимый коньяк, рассказывал истории о их роде. Тогда, в двенадцать лет, всё казалось просто сказкой – захватывающей, но выдуманной.
"прадед был мастер сочинять," – усмехнулся про себя Яков, но улыбка вышла кривой. – "Хранители печатей, древнее зло, сила в крови... Как же, помню. Я тогда неделю спал со светом, пока мама не отругала деда за страшные истории."
Но теперь, после случая в театре, после того как его руки начали светиться странным светом, после говорящего кота... Теперь каждое слово из тех "сказок" обретало зловещий смысл. Особенно та часть, где прадед говорил о пробуждении силы: "Сначала будут сны, потом – знаки. А потом придет Зов, и либо ты примешь его, либо он сожрет тебя изнутри."
"И давно началось?" – спросил Яков, стараясь отогнать непрошеные воспоминания.
"После того случая с театром," – Николай Петрович понизил голос до шепота, словно боялся, что кто-то подслушает. "Помнишь, когда люди пропали? В ту самую ночь и началось. Словно... словно что-то проснулось."
Яков почувствовал, как по спине пробежал холодок. Прадед рассказывал про это – про пробуждение древнего зла, про знаки, про исчезновения людей. Тогда он воспринимал это как страшилку у костра, но сейчас каждое слово било набатом в висках.
Зефирка спрыгнул с капота и исчез в глубине гаража. Яков знал – разговор с котом предстоит позже, когда они останутся одни. Забавно, как быстро он привык к говорящему питомцу. Может, потому что где-то глубоко внутри всегда знал – все прадедовы истории были правдой. Просто удобнее было считать их выдумкой, сказками для впечатлительного правнука.
"Что там происходит, Николай Петрович? На самом деле?"
Старик помолчал, разглядывая носки своих поношенных ботинок. Когда он поднял глаза, Яков едва сдержал дрожь – столько в них было первобытного, животного страха.
"Знаешь, что самое странное? В склепе Черноречных... там следы. Будто кто-то пытается выбраться. Изнутри. И еще..." – старик запнулся, – "там на стенах символы появились. Такие же, как ты в детстве рисовал."
Яков похолодел. Он помнил эти рисунки – странные знаки, которые словно сами просились на бумагу. Родители водили его тогда к психологу, списывали на богатое воображение. А прадед только качал головой и шептал: "Кровь помнит. Кровь всегда помнит."
Когда смотритель кладбища уехал, Яков зашел в гараж. Зефирка ждал его, черный силуэт на фоне верстака, только глаза светились в полумраке потусторонним зеленым светом – точно таким же, какой являлся Якову в детских кошмарах.
"Помню, прадед рассказывал про черного кота-хранителя," – Яков прислонился к верстаку, достав из кармана медальон. – "Говорил, что он появляется перед каждым важным событием в роду Черноречных. Я тогда всё высматривал черных котов во дворе, представлял, как однажды один из них заговорит со мной... А потом вырос и решил, что это всё сказки."
Медальон в его руке едва заметно пульсировал, словно в такт с биением сердца.
"Забавная штука – память," – Зефирка потянулся, его черная шерсть казалась неестественно глубокой, словно поглощала свет. "Люди так старательно забывают то, что не укладывается в их представления о реальности. Особенно то, что знали в детстве."
"Знаешь, иногда я думаю, что просто схожу с ума," – он повертел медальон в руках. "Говорящий чёрный кот, проклятый театр, теперь вот могилы проседают. Как в тех историях, что дед рассказывал. Словно они оживают одна за другой."
"Поверь, настоящие ужасы начнутся, если ты не пойдешь сегодня на кладбище," – Зефирка спрыгнул с верстака, его движения были текучими, как тени в сумерках. "Медальон зря что ли всю ночь гудел?"
Яков вздрогнул: "Откуда ты..." – он запнулся, вспомнив еще одну прадедову историю. О том, как его прадед получил этот медальон от черного кота в ночь, когда исчезла целая деревня. "Значит, и это правда? Всё, что прадед говорил о медальоне?"
"Всё до последнего слова," – оборвал его кот. "И перестань уже удивляться. После того, как ты…….
В этот момент зазвонил телефон. Алла.
"Яш," – голос жены звучал встревоженно. "Тут Алиса... она нарисовала странный рисунок. Дерево на кладбище и какую-то женщину в черном. Говорит, та самая прапрабабушка из снов попросила. И... Яш, она рисует теми же символами, что находили в твоих детских тетрадях."
Яков посмотрел на кота. Тот сидел неподвижно, сливаясь с тенями гаража, только кончик хвоста подрагивал. В зеленых глазах отражалось что-то древнее, что-то, что знало все секреты рода Черноречных.
"Какая еще прапрабабушка из снов?" – Яков почувствовал, как внутри всё холодеет. В памяти снова всплыл прадед и его предупреждение: "Когда дети нашего рода начинают видеть сны о предках – время пришло. Они самые уязвимые, самые чистые. Через них Тьма всегда приходит первой."
"Не знаю, милый. Но она описывает её точь-в-точь как твою прабабушку с того старого портрета. Который достался тебе от прадеда" – голос Аллы дрожал. "Яш, мне страшно. Что происходит?"
Якову хотелось соврать. Сказать, что всё в порядке, что это просто детские фантазии. Но он помнил свои сны в этом возрасте. Помнил женщину в черном, которая приходила и шептала о печатях и крови. Помнил, как просыпался с кровоточащими ладонями и странными символами, нарисованными на стенах.
"Всё нормально," – соврал он, глядя на медальон, который теперь пульсировал сильнее. "Я... я разберусь."
"О, ты разберешься," – прошептал Зефирка, когда Яков закончил разговор. Его зеленые глаза словно пронзали темноту. "Иначе история повторится. Как с твоей тетей Верой."
Яков резко обернулся: "Откуда ты знаешь про тетю Веру?"
"Я знаю всё о роде Черноречных," – кот говорил медленно, взвешивая каждое слово. "И про то, как она начала рисовать странные символы в шесть лет. И про то, как её нашли у Черного озера через неделю – с почерневшими глазами и седыми волосами. Она так и не заговорила до самой смерти. Только рисовала печати. Снова и снова."
"Что происходит с моей дочерью?" – Яков схватил кота за шкирку, впервые за всё время теряя самообладание.
Зефирка даже не дернулся: "То же, что происходило с тобой в её возрасте. И с твоим отцом. И с твоей бабкой. Кровь Черноречных просыпается. Особенно сильно – перед важными событиями. Но в Алисе она течет чище, сильнее. Она видит больше, чем видели вы все."
"И что мне делать?"
"Ты знаешь что," – кот высвободился из его хватки. "Прадед рассказывал тебе о пяти печатях. О том, что каждое поколение должно найти и открыть свою. Иначе сила накапливается и ищет выход через самого чистого, самого невинного в роду."
"Через ребенка," – выдохнул Яков, вспоминая строчки из прадедовского дневника, который всегда считал выдумкой. "Если взрослый отказывается принять дар..."
"То дар выбирает ребенка," – закончил Зефирка. "И поверь, ты не хочешь знать, что случается потом. Спроси у своей тети Веры. Ах да, не можешь – она в психиатрической лечебнице уже тридцать лет."
До вечера Яков работал как в тумане. Дважды ручка выскальзывала из подставки прямо ему в руку, когда он тянулся к ней. Компьютерная мышь словно сама находила нужные кнопки, а документы на столе будто сами складывались в правильном порядке. Теперь он замечал это – как предметы тянутся к нему, как техника отзывается на его прикосновения, моментально загружая нужные программы. Всё то, что раньше списывал на удачное стечение обстоятельств и хороший тайм-менеджмент. Даже старенький принтер, обычно капризничающий с другими сотрудниками, при нём работал безупречно, словно новый.
Телефон снова зазвонил – на этот раз Петрович. И что-то в его голосе заставило Якова похолодеть еще до того, как он услышал новости.
"Яков" – голос смотрителя дрожал так, что слова приходилось разбирать по слогам. "Тут такое... Может подъедете? Я у склепа вашего... в смысле, вашей семьи. Тут... тут такое."
"Что случилось?"
"Лучше сами... сами увидите. Только..." – Петрович сделал прерывистый вдох, – "помните фотографию вашей прабабушки? Ту, что в медальоне была?"
Яков замер. В горле пересохло: "Помню."
"Она здесь. То есть... её отражение. В каждой луже, в каждом осколке стекла. Смотрит и... улыбается."
Внезапно накатило воспоминание – такое яркое, словно это было вчера. Ему шесть лет, он на чердаке прадедовского дома. В руках старинный медальон с фотографией прапрабабки Евдокии. "Никогда не смотри ей в глаза на фотографии слишком долго," – предупреждал дед. – "Она может посмотреть в ответ. А если она посмотрит... если улыбнется... значит, время пришло."
Яков взглянул на часы – пять вечера, солнце уже клонилось к закату. В углу гаража мелькнула черная тень – Зефирка.
"Поехали," – кот выскользнул из темноты. Его зеленые глаза светились все ярче по мере того, как сгущались сумерки. "Время пришло. Она ждала достаточно долго."
"Кто – она?"
"Та, что начала всё это. Та, что заключила первый договор с Тьмой. Твоя прапрабабка Евдокия. Первая из рода, кто понял, что печати нужно не запирать, а открывать. Иначе они забирают детей."
По дороге на кладбище Яков молчал. В бардачке лежали рабочие перчатки, а в кармане куртки пульсировал медальон – все сильнее с каждой минутой. Он вспоминал другие прадедовские истории – о том, как Евдокия Черноречная пожертвовала собой, чтобы защитить род. Как заключила договор с чем-то древним, спящим под Черным озером. Как разделила силу на пять печатей, чтобы никто не мог использовать её целиком.
"Каждое поколение должно найти свою печать," – шептал прадед. – "Открыть её своей кровью. Принять часть силы. Иначе она копится, копится... пока не прорвется сама. Через самого невинного."
Старое кладбище встретило их ржавым скрипом ворот и запахом прелой листвы. Петрович ждал у входа, нервно теребя фонарь. Его лицо в сумерках казалось серым, как у покойника.
"Вон там," – он махнул рукой в сторону старых захоронений. "Только... может, не надо сегодня? Что-то здесь неладное творится. И этот смех детский... всё время смех..."
Яков вздрогнул: "Какой смех?"
"Как у вашей девочки. Точь-в-точь как у Алисы. Только... неправильный какой-то. Словно не один ребенок смеется, а много. И все – её голосом."
"Надо," – Яков сам удивился твердости в своем голосе. Медальон в кармане уже не просто пульсировал – он жег сквозь ткань, словно раскаленный металл. "И Петрович... не оглядывайтесь, когда будете уходить. Что бы ни услышали."
"Господи, спаси и сохрани," – пробормотал смотритель, пятясь назад. Его взгляд метнулся к луже у ворот, и он побледнел еще сильнее – в мутной воде отражалось женское лицо, улыбающееся той самой улыбкой с фотографии в медальоне. "Я... я, пожалуй, пойду. Вы уж сами тут."
Склеп Черноречных стоял на холме, среди старых дубов. Яков помнил его с детства – массивное сооружение из потемневшего от времени камня. Прадед никогда не водил его внутрь, только рассказывал: "Там спят те, кто отдал свою кровь печатям. И однажды тебе придется встретиться с ними."
Массивная дверь была приоткрыта, хотя Петрович клялся, что запирал её утром. А на пожелтевших листьях, устилавших дорожку, виднелись странные следы – словно кто-то волочил тяжелую цепь. И что-то еще: детские следы, маленькие босые ступни, влажно поблескивающие в свете заходящего солнца.
"Алиса," – выдохнул Яков, узнавая размер следов своей дочери.
"Нет," – Зефирка покачал головой. "Это не её следы. Это память. О других детях. О тех, кто приходил сюда до того, как их родители приняли печать. О тех, кого Тьма почти забрала."
Яков опустился на колено, коснулся одного из следов. Влага на пальцах оказалась красной. "Кровь?"
"Сила ищет выход," – кот говорил теперь совсем тихо. "Через самых чистых, через детей. Они приходят сюда во сне, каждую ночь. Рисуют знаки своей кровью, зовут древнее зло. Пока кто-то из взрослых не примет печать."
Изнутри склепа донесся звук – низкий, вибрирующий гул, от которого задрожала земля. А следом – детский смех, множество голосов, сливающихся в один. И среди них – голос Алисы.
"Нам нужно спешить," – Зефирка двинулся к двери. "Скоро закат. Если ты не примешь печать до темноты..."
"Что будет с Алисой?"
"Помнишь тетю Веру? Это будет милосердным исходом по сравнению с тем, что случится с твоей дочерью."
Медальон в кармане вдруг вспыхнул так ярко, что свет пробивался сквозь ткань. А из глубины склепа донесся женский голос, древний как сама смерть:
"Время пришло, внучок. Вторая печать ждет. Или ты придешь к ней, или она заберет твою дочь."
Яков шагнул в склеп. Воздух внутри был густым от запаха сырой земли и чего-то древнего. Луч фонаря выхватывал из темноты старые надгробия, все, кроме одного – массивной плиты в центре. Она была идеально чистой, словно кто-то старательно протер её.
"Здесь," – Зефирка подошел к плите. "Евдокия Черноречная, 1674-1724."
Гул стал оглушительным. Медальон вырвался из рук Якова и завис над плитой, излучая яркий свет. В его сиянии проступили те же символы, что рисовала Алиса.
"Твоя кровь – ключ," – произнес кот. "Несколько капель, и дело сделано. Или уходи сейчас, но знай – следующей ночью здесь будет стоять твоя дочь. И она заплатит большую цену."
В этот момент телефон взорвался сообщениями от Аллы. Фотографии: стены в детской, исписанные кровавыми символами. И Алиса, рисующая их своими маленькими пальцами во сне.
Яков достал нож. Одно движение – и кровь, почти черная в неверном свете, капнула на плиту. Три капли.
Грохот. Вспышка. Волна силы, отбросившая его к стене. А потом – тишина и древний голос:
"Принято."
Сергей стоял у открытого капота, рассеянно глядя на двигатель, когда в бокс зашёл Александр.
"Слушай," – Сергей захлопнул капот и вытер руки ветошью. – "Ты с Яковом когда последний раз говорил?"
Александр оторвался от планшета с диагностикой: "Да недели две назад, перед его отпуском. Он ещё рассказывал, как с Алисой в аквапарк в Турции собирается. Говорил, что Алла все уши прожужжала этим отдыхом."
"Вот и я о том же," – Сергей нахмурился. – "Звоню ему третий день – то недоступен, то сбрасывает. Сообщения в вотсапе даже не доходят. А вчера Михалыч, клиент наш постоянный, рассказал странное..."
"Это который на синей Камри?"
"Ага. Говорит, видел Яшин кроссовер в районе Чёрного озера. Гнал как бешеный, фары выключены. В три часа ночи," – Сергей понизил голос. – "А следом за ним... Михалыч говорит, тень какая-то мелькнула. Большая такая. Чёрная."
Александр отложил планшет: "Погоди. Какое озеро? Какой кроссовер? Он же в Турции должен быть."
#Хоррор. #Мистика #Семейные тайны #Говорящие животные #Легенды и мифы
продолжение следует......