Баба Нюра умерла в среду. В тот самый день, когда в универмаге "Московский" должны были "выбросить" финские сапоги.
Лида стояла у гроба, разглядывая восковое лицо покойной, и думала о том, что теперь придётся просить соседку занять очередь. А соседка, Валентина Петровна, была ненадёжная – вечно путала номера, а то и вовсе засыпала, прислонившись к стене.
- Господи, прости, – мысленно одёрнула себя Лида, снова пытаясь сосредоточиться на бабушкином лице.
Баба Нюра лежала торжественная, будто именно этого момента ждала всю жизнь. На ней было то самое крепдешиновое платье, которое достали по большому блату в семьдесят шестом. Платье давно вышло из моды, но бабушка берегла его для особого случая. Вот и дождалась.
– Царствие небесное, – прошептала тётя Клава, соседка с пятого этажа. – Хорошая была женщина, правильная.
Лида кивнула. Бабушка действительно была правильной – всю жизнь проработала на одном месте, в сберкассе, никогда не брала лишнего, очередь занимала строго по записи, талоны отоваривала день в день.
В углу комнаты тихо всхлипывала мама. Она так и не сняла халат продавщицы универмага – прибежала прямо с работы, когда позвонили. А ведь предчувствовала – с утра ещё говорила, что сердце не на месте.
– Доченька, – позвала она Лиду. – Сходи в кладовку, достань простыни, те, что бабушка к свадьбе берегла. Других-то нет...
Лида послушно пошла к кладовке. Здесь, среди банок с вареньем и солёными огурцами, хранилось всё бабушкино "приданое" – отрезы тканей, наволочки, полотенца с выбитыми петухами. Каждая вещь ждала своего часа, своего "особого случая".
В углу стояла коробка с надписью "Лидочке на свадьбу". Внутри – хрустальные фужеры, купленные ещё в семидесятом, когда Лиде было пять лет. Бабушка тогда отстояла огромную очередь в "Хрустале", взяла сразу дюжину. "Внучке пригодится", – говорила она, протирая каждый фужер мягкой тряпочкой.
Лида достала простыни, всё ещё хрустящие от крахмала. На одной – бирка "Рижский лён", выцветшая. Тогда, в семьдесят восьмом, за этими простынями бабушка ездила в Ригу – специально взяла отпуск за свой счёт.
В комнате уже собрались соседи. Говорили шёпотом, как положено, но всё равно до Лиды долетали обрывки разговоров:
– А помните, как она нам всем очередь на холодильники заняла?
– Да, "Минск-15", хороший был холодильник...
– А когда ковры выбросили? Она же первая узнала...
Лида вернулась с простынями. Мама всё ещё плакала, теперь уже в голос:
– Что же ты, мамочка, даже не поносила ничего... Всё берегла, берегла...
В комнате пахло валерьянкой и несвежим чаем. На столе стояла нетронутая чашка – последняя бабушкина чашка из сервиза "Мадонна". Сервиз этот достался по большому блату – директор универмага задолжал бабе Нюре за то, что она его дочке очередь на мебельный гарнитур уступила.
К вечеру пришёл участковый – оформлять документы. Молодой совсем, вчерашний лейтенант. Сел за стол, достал бланки:
– Так, значит, Анна Степановна Кузнецова...
– Она ветеран труда, – торопливо сказала мама. – У неё медаль есть и удостоверение.
– Запишем, – кивнул участковый. – А имущество какое осталось?
Мама растерянно оглянулась на кладовку:
– Да так... По мелочи... Вещи разные...
Лида смотрела на бабушку. В гробу она казалась меньше, будто усохла. Только руки остались прежними – большими, рабочими, с въевшимися чернильными пятнами. Этими руками она всю жизнь что-то доставала, добывала, отоваривала...
Вдруг Лида вспомнила, как в детстве бабушка водила её в Детский мир. Там, на втором этаже, продавались заводные обезьянки. Лида просила купить, но бабушка только качала головой:
- Нет, внученька, это не наше. Вот будут куклы чешские – тогда купим. Они качественные.
Куклу так и не купили – не успели. Когда привезли, очередь заняли с ночи, а бабушка в тот день дежурила за маслом в гастрономе.
К ночи все разошлись. Остались только мама, Лида и тётя Клава – сидеть до утра. В форточку задувал октябрьский ветер, шевеля занавеску – ту самую, югославскую, из капроновой сетки.
Мама задремала в кресле, всё в том же рабочем халате. А Лида всё сидела, смотрела на бабушку и думала – как же так получилось, что вся её жизнь превратилась в это бесконечное ожидание "особого случая"?
В кладовке стояли банки с компотом "на Новый год", лежали отрезы ситца "на лето", коробки с босоножками "на следующий сезон". Все эти вещи ждали своего часа, а час всё не наступал...
Под утро Лида вышла на балкон покурить. Внизу уже собиралась очередь в универмаг – люди занимали места за финскими сапогами. Лида видела знакомый зелёный берет Валентины Петровны – всё-таки пришла, не подвела.
Лида затянулась сигаретой и подумала, что нужно будет позвонить на работу, отпроситься. А потом - встать в очередь за сапогами. Ведь зима на носу, а старые совсем прохудились.
Небо на востоке начинало светлеть. Где-то вдалеке громыхнул первый трамвай. Город просыпался, начинал жить своей обычной жизнью - с очередями, талонами, "выбросами" дефицита.
В комнате зашевелилась мама:
- Лидочка, ты где?
- Здесь я, на балконе.
- Замёрзнешь ведь...
Лида вернулась в комнату. Мама сидела на краешке кресла, теребя пуговицу на халате:
- Знаешь, о чём я думаю? Вот жила мама всю жизнь... Копила, берегла... А для чего?
- Для нас берегла, - тихо ответила Лида.
- А мы? Мы так же живём. Я вон третий год отрез на платье храню - всё случая подходящего жду. А какого случая? Когда он, этот случай, настанет?
За окном окончательно рассвело. Послышались первые автобусы, голоса людей, спешащих на работу. Очередь под окнами становилась всё длиннее.
- Пойду я, мам, - сказала вдруг Лида. - В универмаг схожу.
Мама удивлённо подняла глаза:
- Сейчас? А как же...
- А что толку сидеть? Бабушке уже всё равно, а нам жить надо.
Лида быстро оделась и вышла на улицу. Утренний воздух был свежим и чистым. Валентина Петровна помахала ей зелёным беретом:
- Лидочка! Я тебе местечко заняла!
- Спасибо, тёть Валь. Только я не в очередь.
Лида миновала длинную вереницу людей и вошла в универмаг через служебный вход - по маминому пропуску. В отделе обуви ещё горел дежурный свет, продавщицы готовились к открытию.
- Можно мне финские сапоги? - спросила Лида у знакомой маминой коллеги. - Тридцать седьмой размер.
Та удивлённо посмотрела на неё:
- Так очередь же...
- К чёрту очередь, - вдруг твёрдо сказала Лида. - Я больше ждать не хочу. Ни минуты.
Домой она вернулась в новых сапогах. Они были точь-в-точь такие, как на картинке в финском каталоге - коричневые, на устойчивом каблуке, с пряжкой сбоку.
Мама только головой покачала:
- И не совестно тебе?
- Нет, - ответила Лида. - Не совестно. Я жить хочу, мам. Сейчас хочу, а не когда-нибудь потом.
После похорон они разбирали кладовку. Компоты раздали соседям, отрезы отнесли в комиссионку, а хрустальные фужеры Лида забрала себе.
Вечером она накрыла стол - не поминальный, обычный вечерний стол. Достала из серванта бабушкин сервиз "Мадонна", налила в хрустальные фужеры вишнёвый компот.
- Мам, иди ужинать!
Мама вышла из своей комнаты - уже не в рабочем халате, а в том самом платье из отреза, который берегла три года.
- Красивое платье, - сказала Лида.
- Да. Жаль только, что раньше не надела.
Они сидели допоздна, пили компот из хрустальных фужеров и говорили - о бабушке, о жизни, о том, как страшно превратить её в бесконечное ожидание.
А утром Лида проснулась другим человеком. Она больше не собиралась ничего копить и беречь "на потом". Жизнь была здесь и сейчас - в новых финских сапогах, в маминой улыбке, в осеннем солнце за окном.
Через год она вышла замуж - не дожидаясь "особого случая". Свадьбу праздновали скромно, без югославского сервиза и крахмальных скатертей. Зато были те самые хрустальные фужеры - теперь уже не для "будущей свадьбы", а для настоящей, сегодняшней.
А ещё через год родилась дочка. Когда её привезли из роддома, мама достала из шкафа коробку:
- Смотри, это от бабушки. Она для правнучки берегла.
В коробке лежало маленькое платьице – белое, с кружевами, купленное когда-то "на крестины".
- Нет, мам, - покачала головой Лида. - Мы завтра же пойдём и купим новое. Такое, какое нам сейчас нравится. А это... Это пусть останется памятью о бабушке.
Она аккуратно закрыла коробку и поставила её на самую верхнюю полку шкафа. Там уже стояли другие коробки – с фотографиями, письмами, старыми открытками. Память о прошлом, которое не должно превращаться в несбывшееся будущее.
Дочку назвали Анной – в честь бабы Нюры. Но жить её учили иначе – не откладывая радость на потом, не меняя сегодняшний день на призрачное "когда-нибудь".
Каждый раз, проходя мимо универмага "Московский", Лида вспоминала тот октябрьский день и свои первые финские сапоги. Они давно износились, но остались символом – того момента, когда она решила перестать ждать и начать жить.
А время шло вперёд. Исчезли очереди и талоны, универмаг превратился в супермаркет, и уже никто не "выбрасывал" товар. Но Лида помнила – помнила и учила дочь: жизнь не терпит дефицита, особенно дефицита времени на саму жизнь.
Каждый год в день смерти бабы Нюры они с мамой доставали хрустальные фужеры и пили из них вишнёвый компот. Не поминали – вспоминали. И говорили о том, как важно не превратить свою жизнь в бесконечное ожидание особого случая.
Потому что каждый день – особый. Надо только уметь это видеть.