В понедельник Таня шла в школу задумчивая. Думала о Мише. И весь вчерашний день она думала только о нем. Мысли приятно волновали. В мечтах они не только летали в закатах, но и вполне приземленно целовались на берегу речки. Или в городском парке у фонтанов. Все на них засматривались и вздыхали о былом. "Какая красивая пара!".
Мать сердилась, называла Таню “живой мертвечиной”. Они сажали картошку. Мать в резиновых сапогах и штормовке металась по полю. Раздавала указания.
- Танька, - сердилась она, - где ты витаешь сегодня?! Смотри куда картошку-то кидаешь! Отец копает где? Разуй глаза! А ты швыряешь мимо. И что мы жрать будем с такими посадками? Идет еле-еле. Живая мертвечина. И как ты жить собираешься дальше? И кто замуж тебя возьмет? Если ты малахольная такая выросла. Только такой же тунеядец и возьмет. Будете вдвоем с ним спать днями. Как Козловы. Те тоже спят да лежат. И огород в бурьяне.
Козловых мать не уважала. Козлова мать плохо стирала белье. “В углах-то чего у нее, у Козлихи? Постеснялась бы такие пододеяльники людям показывать. За…ранка! Вот, девки, смотрите! Чтобы про вас такое люди не сказали. У нас в роду за…ранок не было”.
Глава семьи тоже критиковался матерью. “Козлов, - говорила она, - как баба. Все у магазинов трется. Как бродяга бездомная. И языком своим метет. С каждым на лавке посидит, штаны попротирает. А огород бурьяном порос. И корова по помойкам бродит. Даже корова у Козловых бродяжничает. Лоботрясы! Только на этаже таким лоботрясам сидеть”.
Таня смотрела на сердитую мать, на хмурого отца. На ехидную Светку. И чувствовала необчное: будто и не семья они ей, а чужие люди. Чужие и враждебные.
“Что, - шептала Светка противным голосом, - тили-тили-тесто? Я-то всееее знаю. Что, думаешь, незаметно ничего? Олькина сестра тебя видала на танцах! И как ты с цыганом своим обжималась, и как он тебя провожать пошел. Я всееее вижу”.
Таня слушала Светку равнодушно. Какая разница, что несет Светка? Разве это имеет значение? Она-то парит с Михаем в лучах заката, а эти люди - родители и сестра - чего-то шумят с далекой Земли. Открывают рты, закрывают рты - рыбы в аквариуме. А Тане - все равно. Какая, в конце концов, разница - кто и чего говорит? Пусть хоть весь мир против них будет. И даже сладко думать было так - что весь мир против их с Михаем любви.
В школу Тане хотелось - впервые за долгое время она шла туда без тихого отвращения. Надо срочно поделиться с Кукушкиной и Анькой событиями. Выплеснуть эмоции. Таня знала, что подруги начнут ей сразу завидовать. И от завидок покрываться гусиной кожей. Или прыщами. Прямо за уборной обзавидуются - на школьной курилке.
- Пошел он меня провожать, - рассказывала Таня, - до самого дома. Галущенко нас поджидал. Хотел Мишу побить. А Миша на него только посмотрел - Галущенко тут же и сбежал. И как он меня достал! Чего ему надо-то?
- Понятно - чего, - Кукушкина подмигнула, - любви и стгасти. Стгасти!
- Фу, - сморщилась Таня, - еще чего. Галущенко! Я бы даже за триллион рублей в ним не целовалась. А вы?
- Я - нет, - ответила Анька, - еще чего. Он хуже лягушки.
- За триллион, - задумалась Кукушкина, - за триллион могла бы Галущенко я поцеловать. Поцеловала - и забыла. А триллиончик - вот он, в кармане лежит. И можно ни в чем себе не отказывать. Хоть самолет покупай. И улетай туда, где никто Галущенко не знает.
- А меня бы, - Таня сморщилась еще больше, - вытошнило сразу. Я на него смотреть не могу. А он вяжется. Стгасти ему, щас же. Каша во рту, а лезет.
- Так и чего, - напомнила Кукушкина, - пошли вы. А что дальше-то?
- Пришли, - Таня счастливо вздохнула, - и он такой в гости давай напрашиваться. Прикиньте?
- Ого, - Анька вытаращила глаза, - это он дядю Петю плохо знает! Тот бы ему быстро показал как в гости к Танечке ходить. Летел бы этот молдаван быстрее ероплана.
- И что же, - Кукушкина поторопила, - дальше-то было? Дядя Петя с лопатой выскочил? И отогнал чубатого за сто верст? Галущенко помогал гнать?
- Нет, - улыбнулась Таня, - еще не хватало. Постояли. В санаторий меня позвал. Они там живут, в санатории этом. Говорит, приходи и погуляем. Под соснами или где там.
- И что, - Кукушкина глазами блеснула, - пойдешь?
- Пойду, - ответила Таня, - а чего бы не сходить-то, если зовут?
- А я, - Алена вдруг стала сердитой, - не пойду.
- А тебя-то, - Анька растерянно улыбнулась, - звали разве?
- Звали. Артем звал, - Кукушкина выставила подбородок вперед, - длинный-то. Проводил меня такой. И тоже давай про санатории-профилактории втирать. А я ему так и сказала: мы не таковские. Пусть ду…очки всякие ходят, а я себе цену знаю. Ты, Танька, тоже бы не бегала за ним. Туда много кто ходит. И даже Комышиха, хоть она и замужем. Ты что же, тоже пойдешь? С Комышихой под руку?
Таня покраснела.
- Не твое дело, - сказала она, - и не лезь. Молдаван меня гулять звал. А не как Комышиху зовут.
- Дело твое, - обиделась Кукушкина, - иди - если ума совсем нет. А я не пойду. Увидят - мамке твой скажут. Сразу отходишься.
- И я не пойду, - встряла Анька.
- А тебя там и не ждут, - Таня выкинула окурок. Растоптала его ногой яростно.
На уроке ей передали записку. “Ладно уж, - писала Кукушкина, - пойду с тобой. В пятницу, вечером. И нечего дуться, Пляскина. Нашу дружбу не должен разбить какой-то мужчина”.
Таня оглянулась на Кукушкину. Та, зажав шариковую ручку между носом и губой, пыталась понять условия задачи.
“Хорошо Алене, - думала Таня, - она-то не влюбилась. Сидит, лоб морщит. А вот мне что делать? Если засекут меня у санатория с молдаванами, то домой лучше не приходить вовсе никогда. И лучше бы так было. Днем нам видеться. И там, где нет никого. А где никого нет? Ни в лес же идти? А еще лучше - поступить в техникум. И пусть бы Миша в город ко мне приезжал. Там уж прятаться не нужно совершенно. Можно свободно гулять. И целоваться можно. Там до меня никому дела не будет. Скорее бы школа эта д…рацкая закончилась”.
Вертя вырвала Таню из раздумий.
- Пляскина, - сказала она, - скоро экзамены выпускные. И главная ваша цель: их как-то сдать. И поступить в учебное заведение. Все силы на поступление бросить сейчас. Вы не думайте, что просто это. В заведениях за вами бегать никто не станет. Вот не поступишь - и на ферму тебе тогда дорога. Надои повышать.
- За Катей своей, - Таня посмотрела на Сыркину за соседней партой, - смотрите лучше. Может, по ней ферма плачет вместе с надоями. Тоже она не про учебники мечтает, а со студентами ходит.
В классе наступила тишина. Анька ахнула. Она боялась учителей до потери пульса, а Вертю - особенно. Таня взяла сумку, встала и вышла из кабинета.
"Все против, - роняла слезы Таня, - нашей любви! И родители против, и Светка. И даже Кукушкина. Вертя - и то лезет! Будто я ребенок. Будто сама я ничего не понимаю. Или не влюблялись они никогда?".
Таня упивалась страданиями. Все против их любви! Весь мир ополчился! Где-то далеко мелькали мысли менее приятные. Например, о том, что Миша еще не признался ей в любви. Может, и не признается никогда.
Она посмотрелась в зеркало у школьного гардероба - глаза были наполнены слезами, начес на голове трагично подрагивал.
Ноги Тани понесли ее к санаторию.