Санаторий располагался на окраине Коняево. Скрипучие качели, дорожки среди редких деревьев. Корпуса - обычные бараки, давно потемневшие от старости.
В санатории однажды была Маринка. Но не в Коняево, а в каком-то другом. И писала оттуда письма Тане. Письма были забавные. Про толстую медсестру (“Мисистриха”), душ Шарко (“Это больно! у меня два синяка на одной ляжке!”), змей на волейбольной площадке (“Это точно гадюки, у них клыки как у мисистрихи, одна на меня даже кинулась и укусила. Какой-то симпатичный доктор меня спас. Ты, Танька, знаешь как от укусов спасают?”).
От школы до санатория - минут сорок. Таня шла быстро. Поти бежала - будто за ней гонятся. По центральной улице бродили коровы, лениво лаяли из-за заборов собаки, спешили по своим делам люди. Тане казалось, что все встречные прекрасно понимают куда она идет. И осуждают. Даже коровы.
“А зачем, - думала она, - я туда прусь-то? Вот приду - а дальше что? Получается так, что будто бегаю я за Мишей. И правильно Кукушкина сказала. Бегаю. Это же надо - путем не знает парня, а поперлась. Побежала прямо туда, в санаторий, куда ходят какие-то ненормальные тетки. Это уму даже непостижимо”.
На территории санатория было почти безлюдно. У старой карусели - сломанной и ржавой - крутились небольшие дети.
Таня побродила между корпусами. На крыльцо вышел длинный Артем - поклонник Кукушкиной.
- А чего одна? - спросил он у Тани.
- А Кукушкина твоя занята, - ответила Таня, - ей уроки делать надо. У нас экзамены вообще-то. Не все хотят на ферме надои повышать. Позови Мишу. Мне надо с ним серьезно поговорить.
Артем усмехнулся.
- Мишка, - крикнул он, - к тебе тут девушка красивая пришла! На серьезный разговор зовет! Хватит харю мочить!
Таня смутилась. “Ду…а какая-то, - обругала она себя, - о чем тебе с ним серьезно разговаривать?”.
Она отошла от корпуса, села на скамейку.
Дети у карусели играли в семью.
- Зинка, - кричал мальчик, - жрать давай!
И качался - изображал нетрезвого главу семьи.
- Иди откуда пришел, - сварливо отвечала ему Зинка, - а тут чтоб и духу твоего больше не было!
К Тане подошел Михай. В красном спортивном костюме. Волосы некрасиво торчат, лицо - мятое. Уселся рядом с Таней.
“Даже не обрадовался, - расстроилась она, - сидит, нос чешет. И некрасивый такой. И лет ему, наверное, всё же много. Весь мятый, блеклый. Будто в муке вывалялся. Чего я пришла?”.
- Пришла, - Михай потянулся, - а я спал. Выходной у нас сегодня. Вот пришла - и разбудила меня.
- Могу уйти, - дернулась Таня, - а ты спи себе дальше.
- Да чего ты, - протянул Миша, - я же пошутил. Ты мне ведь прямо сейчас снилась. Прикинь?
- А как? - спросила Таня.
- А не скажу, - Михай широко зевнул, - маленьким такое не рассказывают.
- Скажи, - потребовала Таня, - и я не маленькая. Сколько можно-то? Мне восемнадцать в июне. Это что - маленькая?!
- Конечно, - Миша сощурился, - у тебя жизненного опыта нет. Чего ты в жизни видала? Парня у тебя не было никогда, только в школу ходишь да коровам хвосты крутишь. Скучно живешь. Потому и маленькая.
Он легко щелкнул ее по носу. И снова зевнул - громко, с подвываниями.
А Тане стало вдруг ужасно обидно. Совсем иначе она представляла их встречу. Ей казалось, что они, исстрадавшиеся в разлуке (не виделись два дня!), кинутся друг другу в объятия. И замрут так минут на десять или двадцать. А глаза у них станут такими, какими они бывают, когда человек вот-вот расплачется. А потом Михай возьмет ее за руку. И они начнут вышагивать по дорожкам среди деревьев. Может быть, закукует кукушка. И Таня спросит ее: “Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?”. А Миша посмотрит Тане в самые зрачки и скажет, что неважно это совсем. И гораздо важнее жить в любви. Пусть даже и недолго. “Я тебя люблю”, - признается Михай. А потом они поцелуются. И, само собой, полетят в малиновые закаты.
Но все шло по совершенно иному сценарию. Слезы все же навернулись Тане на глаза - от разочарования.
- Не реви, - поморщился Миша, - у тебя жизнь только начинается настоящая. Взрослая. Сбежишь с Коняево, найдешь себе кавалера. Или двух. Выберешь того, который побогаче. И все у тебя нормально сложится. Замуж выскочишь. Детей заведешь. Ты же об этом мечтаешь? Все вы о таком мечтаете.
- Я пойду, - ответила Таня, - мне домой пора.
- А куда это, - Миша подсел к Тане поближе, - ты собралась? Нет уж. Раз пришла, то так быстро я тебя не отпущу. И не мечтай даже.
- А что делать будем? - спросила Таня хмуро. Она все еще была обижена. И ругала себя за то, что пошла в этот санаторий. Ду…а сто миллионов раз.
- Целоваться будем, - расплылся в улыбке Миша, - общаться. Знакомиться поближе. Расскажи о себе что-нибудь интересное. Смешное. А то скучно мы дружим как-то.
Таня посмотрела на крыльцо корпуса. Там сидел длинный Артем. Кормил чью-то рыжую собаку. Собака танцевала перед Артемом: стучала передними лапами, подпрыгивала.
“А чего рассказать-то, - Таня опустила голову, - ничего интересного у меня в жизни не происходит. Не про коров ведь ему рассказывать? Не про батю, который начал вдруг выпивать? Про что тут рассказывать? Чего смешного?”.
- Лучше ты расскажи, - предложила Таня, - интересное. У меня-то жизнь скучная. Сам так сказал. Вот ты где бывал? В каких городах?
- Я, - Миша опять зевнул, - много где бывал. В Москве бывал, в Ленинграде - это в детстве. В Москве даже жил полгода. В Минске, в Кишиневе. В Твери был. И еще много где.
- Везет тебе, - ответила Таня, - а я только в Козюхинске. А больше нигде.
- Козюхинск, - поморщился Миша, - тоже деревня, но большая. Если уж где и жить, то только в столице. Мы работу закончим - и в Москву. Там у нас тоже работа имеется. Может, и останусь навсегда.
Таня представила, как Миша позовет ее с собой в Москву. Они, наверное, тогда поженятся - просто так с ним ее не отпустят. И тогда Таня тоже заживет интересно и весело. И с Маринкой они, пожалуй, тогда будут видеться. Возможно, даже станут дружить семьями.
- Ладно, - сказал Миша, - пойдем-ка прогуляемся быстренько. Тучи черные ползут, скоро дождь начнется.
Они пошли по дорожкам. Миша шел впереди. Размахивал веткой - отгонял комаров. На берегу Ушанки он обнял ее. И поцеловал. На лбу у Миши сидел кровожадный комар. “В первый раз в жизни, - подумала Таня, рассматривая комара, - целуюсь. С ума сойти. И надо срочно рассказать Кукушкиной”.
Пошел мелкий дождь. Комары начали кусать еще бодрее.
- Идем, - Миша потащил Таню за руку к корпусу, - промокнем!
Таня вырвала руку.
- Поздно уже, - сказала она, - мне домой надо.
- Тогда иди, - легко согласился Миша, - но провожать не буду. У нас ужин скоро. С утра голодный - сутки сплю уже. Не скучай, главное, сильно. В субботу на танцы приходи. Бери Кукушкину свою да приходи. Я буду ждать с большим нетерпением. Слышишь?
Он накинул на голову красную олимпийку и побежал в корпус. Собака, которую кормил Артем, облаяла Мишу. Тот махнул на собаку ногой, поскользнулся, чуть не упал. С крыльца Михай помахал Тане рукой.
Таня вышла за ограду санатория с двоякими чувствами. Ей понравилось целоваться с Мишей. А вот разговаривать не понравилось совсем. Он будто над ней все время посмеивался.
Навстречу Тане неожиданно выехал Галущенко на своем мотоцикле. Замер напротив - руки сплел на груди в крендель.
- И че, Пляскина, - сказал он сурово, - уже по санатогиям ходишь? Докатилась?
- Отвали, - ответила Таня, - не твое собачье дело.
Таня решила обойти Галущенко с его драндулетом. Но тот преградил ей дорогу.
- Давай, - он подал Тане свой шлем, - довезу. Чего мокнуть бестолку? Садись, не бойся. Пгосто довезу. Мы же соседи.
Тане не хотелось садиться к Галущенко на мотоцикл. Но и идти под дождем не хотелось тоже. До дома далеко. Вымокнет до последней нитки, туфли испортит.
Она надела шлем, прижала к груди сумку. Галущенко завел мотоцикл, погнал по узким переулкам. На перекрестке он свернул в обратную от дома сторону. Промчались мимо школы, больницы, магазина обуви, леспромхоза и озера. Дальше был только лес. Галущенко прибавил скорости. Таню прижало к его тощей спине.
- Сбавь, - крикнула Таня, - скорость-то! Куда ты меня везешь?! Остановись быстро! Галущенко!
Галущенко сделал обратное - Тане казалось, что мотоцикл оторвется от земли и взлетит.
- Останови, - закричала Таня, - хватит! Останавливайся давай!
Костя тоже что-то кричал. Мотоцикл ревел, Галущенко почти лег на руль.
- Останови, - требовала Таня, - гад! Гаденыш!
У леса Костя остановился. Таня неуклюже слезла с мотоцикла. Ее трясло.
- Ты что, - набросилась она на Галущенко, - разбиться захотел?! Ты совсем уже?!
Костя зло смотрел на Таню. Таким одноклассника она не видела никогда. Выросли рядом. В школе вместе учились столько лет. Разным видела: смешным, глупым, стеснительным, обиженным, хлюздящим и нелепым. Но сейчас Галущенко был зол. И даже глаза у него были белые.
- Сама виноватая, - сказал Костя, - ходишь по мужикам. А мне что делать? Со мной ты даже гулять не согласилась. Чем этот чегт лучше? Он уедет ского!
Таню затрясло сильнее - от пережитого страха, мокрой одежды, злого Галущенко с белыми глазами.
- Ненавижу, - сказала она, - ненавижу тебя. Мы ведь могли разбиться!
- Ну и пусть, - ответил Костя, - газ ты такая. Мне уже все гавно. И пусть бы газбились.
- Все гавно ему, - передразнила Таня, - лечись лучше. Лечись!
Назад ехали медленно. Теперь Галущенко испытывал терпение Тани. Часто останавливался, проверял колеса, зачем-то смотрел в бак.
Домой Таня пришла совершенно мокрая - капало с волос, тушь размазалась и стекала ручьями по щекам. Туфли мокрые. Колготки - грязные. Под мокрым школьным фартуком - сосновые иголки.
- Ты чего, - накинулась мать, - так долго? Катька Сыркина давно домой пришла! Носишься под дождем где-то! Где была-то? Воспаления захотела? Посмотри на себя!
- У Алены, - сказала Таня, - к экзамену готовились. Или не надо к нему готовиться?
- А Галущенко тебя чего вез, - допрашивала мама, - чего к нему на тарахтелку эту лезешь? Грохнуться с нее захотела? Ох, не дашь ты мне, Танька, жизни спокойной! Давай уж помру я - тогда и в ливень броди - как бездомная. И к Галущенко на дрантулет лезь. Мои глаза уже этого видеть не будут.
- Дождь ведь, - ответила Таня, - а Костя тоже с нами готовился. К экзамену.
- Ну-ну, - ответила мама, - и что, много наготовились?
- Нормально, - Таня скользнула в свою комнату, - правила повторяли по русскому. Про “жи” и “ши”.
Светка сидела за столом. Таниным лаком сестра красила свои обломанные ногти.
- Навлюблялась? - спросила Светка шепотом.
- Отвянь, - ответила Таня, - еще тебе не отчитывалась.
- Смотри, - Светка сделала загадочный вид, - шила в мешке не спрячешь. А Галущенко про тебя всякое в школе болтает. Ты не знаешь? А он болтает. Что в санатории ты бываешь с молдаванами разными. Что бегаешь там за одним. Бегаешь?
Таня отобрала у Светки лак.
- Что, - спросила Таня, - все будет рассказано?
Светка пожала плечами и ухмыльнулась.
Вечером мать пошла за водой к колодцу. Вернулась она сердитая. Хлопнула дверью.
- Танька, - крикнула мама, - а ну иди сюда! Иди, я сказала!
Голос родительницы вибировал. Так бывало, когда мать была особенно сердита.
Сердце Тани укатилось в пятки. “Все знает, - поняла она, - и что сейчас будет-то, ох, что будет! Все! Допрыгалась! Доходила по санаториям”.
И Таня представила все слова, которые скажет ей мама. Презрительные, обидные, больно ранящие. И Светкино ехидное лицо.
- Танька! - мама зашла в комнату.
Лицо ее было чернее тучи.