— Нет, Марина Сергеевна, вы не понимаете! Эти документы нельзя просто взять и выбросить, — я прижимала к груди пожелтевшие папки, словно защищая их от цепкого взгляда начальницы. — Здесь же судьбы людей!
Я посмотрела на стопку папок у себя в руках. Тридцать лет. Тридцать лет эти письма хранили чьи-то тайны, боль и отчаяние. А теперь их просто отправят в шредер?
— Дайте мне неделю. Я все разберу сама, в свободное время.
Марина Сергеевна устало вздохнула: — Хорошо, только чтобы через неделю здесь было пусто. И помни про закон о персональных данных!
Я кивнула, уже погружаясь в чтение первого письма. Выцветшие чернила, неровный почерк — будто рука дрожала, когда выводила эти строки...
"Дорогой сынок! Прости меня. Я знаю, что ты, возможно, никогда не прочтешь эти строки. Но я должна объяснить..."
Домой я вернулась за полночь. Муж уже спал, а я все не могла выбросить из головы прочитанные истории. Молодые девчонки, почти девочки. Обманутые, брошенные, запуганные родителями. Некоторые письма были на салфетках, некоторые — на тетрадных листах, исписанных мелким почерком. Они просили прощения, объясняли, умоляли...
Одно письмо особенно врезалось в память. Аккуратный почерк, плотная бумага:
"Малышка моя! Я не могу оставить тебя себе, хотя ты — самое дорогое, что у меня есть. Твой отец женат, у него своя семья. А я... я не справлюсь одна. Но знай — я люблю тебя больше жизни. Может быть, когда-нибудь судьба даст нам шанс встретиться. Твоя мама, Вера. 12 мая 1994 года."
Что-то в этом письме зацепило меня. Может, искренность? Или эта непривычная для того времени бумага? Я достала телефон, открыла базу данных роддома. Так, май 1994... Вот она — девочка, рождённая 12 мая. Мать — Вера Николаевна Светлова, 22 года.
Я закрыла глаза. Передо мной словно встала молодая женщина — испуганная, но решительная. Почему она не оставила ребенка? Что с ней стало потом?
Утром я первым делом полезла в социальные сети. Вера Светлова... Таких оказалось немало. Но только одна была нужного возраста и жила в нашем городе. Профиль закрытый, только фотография — женщина лет пятидесяти, всё ещё красивая, с грустными глазами.
— Ты что, собралась искать её? — спросил муж за завтраком, заметив мои поиски. — Оль, это не наше дело. Мало ли что там было тридцать лет назад.
— Понимаешь, Паш, у меня такое чувство... Будто я должна это сделать.
Он покачал головой: — Ты всегда была слишком впечатлительной. Помнишь, как притащила домой того хромого кота?
Я улыбнулась. Барсик до сих пор царствовал в нашей квартире, несмотря на свою хромоту.
В тот же день я отправила сообщение в соцсети: "Здравствуйте, Вера Николаевна! Я разбираю архив роддома №3. Нашла ваше письмо от 1994 года. Если хотите, можем встретиться..."
Ответ пришёл почти сразу: "Кто вам дал право? Это личное!"
"Простите. Я не хотела бередить старые раны. Просто подумала — вдруг вам важно знать, что письмо сохранилось?"
Долгих два часа я смотрела на экран телефона. Наконец пришёл ответ: "Завтра в 12:00, кафе 'Ландыш' на Вишневой."
Ночью я почти не спала. Ворочалась, представляя завтрашнюю встречу. Что я скажу этой женщине? Зачем ворошу прошлое?
Вера оказалась именно такой, как я представляла — статная, элегантная, с царственной осанкой. Только руки выдавали волнение — она то и дело теребила салфетку.
— Покажите письмо, — сказала она вместо приветствия.
Я достала конверт. Вера развернула листок, и её руки задрожали.
— Боже... Я помню каждое слово. Писала на бумаге, которую мне дал Сергей Михайлович... — она осеклась, поджала губы.
— Сергей Михайлович?
— Отец ребёнка. Главврач больницы, где я работала медсестрой. Он... он обещал, что поможет устроить девочку в хорошую семью.
Я замерла. Сергей Михайлович Котов? Тот самый? Главврач онкологического центра, депутат городской думы?
— Да, тот самый, — горько усмехнулась Вера, заметив моё удивление. — Я была молодой дурой, влюбилась в успешного мужчину. Он обещал развестись, начать новую жизнь... А когда я забеременела, он просто дал мне денег и этот лист бумаги. Сказал писать прощальное письмо.
— И вы никогда не пытались узнать о дочери?
— Пыталась. Через год пришла в роддом. Мне сказали — удочерили москвичи, увезли в столицу. Я поверила... А что оставалось делать?
Я достала из сумки папку. — Вера Николаевна, я нашла документы об усыновлении. Вашу дочь никуда не увозили. Её удочерила семья из нашего города. Романовы.
Вера побледнела: — Романовы? Александр и Татьяна?
— Да. Вы их знаете?
Она закрыла лицо руками: — Господи... Таня была лучшей подругой жены Сергея Михайловича. Они с мужем не могли иметь детей. Он всё подстроил... — её плечи затряслись от рыданий.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Романова. Татьяна Романова. Моя мама.
— Как... как назвали девочку? — голос Веры дрожал.
Я уже знала ответ. Знала, почему меня так зацепило это письмо. Почему почерк показался смутно знакомым — точно такой же был в старых маминых записных книжках.
— Ольга, — прошептала я. — Меня назвали Ольгой.
Мир вокруг покачнулся. Я смотрела в эти глаза — такие же зелёные, как мои. На эти руки с длинными пальцами — точь-в-точь как у меня. На родинку над верхней губой — совсем как та, что я видела каждый день в зеркале.
— Доченька... — прошептала Вера.
Мы просидели в кафе до вечера. Говорили, плакали, снова говорили. Она рассказала, как следила за мной издалека — работая в той же больнице, что и Сергей Михайлович, она иногда видела меня на корпоративных праздниках, куда приводили детей сотрудников.
— Я не могла уйти с той работы, — призналась она. — Это была единственная возможность хоть иногда видеть тебя.
Домой я вернулась как в тумане. Паша встретил меня встревоженным взглядом: — Что случилось? На тебе лица нет!
— Я нашла свою маму. Точнее... ещё одну маму.
Он молча обнял меня, и я разрыдалась у него на плече.
Следующая неделя превратилась в какой-то странный сон. Встреча с мамой — той, что воспитала меня. Крики, слёзы, признания. Оказалось, она всегда боялась, что правда откроется. Что я узнаю и не прощу.
— Мы так хотели ребёнка, — плакала она. — А когда Сергей Михайлович сказал про молодую мать-одиночку, которая отказывается от дочки... Мы решили, что это судьба.
— А ты знала, чья я дочь?
— Нет! Клянусь, узнала только через несколько лет. Случайно увидела Веру в больнице, заметила, как она смотрит на тебя... Всё поняла. Но не могла уже ничего изменить.
Потом был разговор с отцом. Сергей Михайлович Котов, уважаемый человек, депутат, меценат... Он не стал отпираться. Только желваки ходили на скулах, когда он смотрел на фотографии в моём телефоне — я с Верой в кафе.
— Я любил её, — вдруг признался он. — Правда любил. Но не мог всё бросить. Репутация, карьера, семья... Думал, так будет лучше для всех. Ты попала в хорошую семью, выросла достойным человеком.
— Лучше для всех? — я горько усмехнулась. — А как же Вера? Тридцать лет видеть свою дочь и не иметь возможности даже заговорить с ней?
Он промолчал.
Вечером я сидела на кухне, перебирая старые фотографии. Вот я в первом классе — с большими белыми бантами. Вот на выпускном. А вот свадебное фото... И на каждом празднике в больнице, на каждом корпоративе где-то на заднем плане — стройная фигура медсестры. Она всегда была рядом, просто я не знала.
Зазвонил телефон. Вера. — Оля... Я хотела спросить... Может, завтра погуляем? В парке много сирени, как тогда, в мае 94-го...
— Конечно, мам, — слово само сорвалось с губ. — Давай погуляем.
Я подошла к окну. В свете закатного солнца город казался особенно красивым. Где-то там, в лабиринте улиц, в старом здании роддома ещё лежали папки с письмами. Другие истории, другие судьбы... Интересно, сколько еще тайн хранят эти пожелтевшие страницы?
Утром я отправила Марине Сергеевне сообщение: "Я согласна разбирать архив. Весь. Эти истории не должны быть забыты."
Говорят, некоторые письма могут изменить жизнь. Я теперь точно знаю — это правда. Иногда они меняют не одну жизнь, а целую цепочку судеб. И самое удивительное — никогда не знаешь, какое именно письмо перевернет твой мир.
А сирень в парке действительно цвела так же пышно, как тридцать лет назад. Мы гуляли с Верой, и она рассказывала мне о том майском дне, когда впервые взяла меня на руки. О том, как пахли эти цветы у роддома, как светило солнце и как сильно она любила меня. Любит до сих пор.
Теперь у меня две мамы. И, знаете, в сердце хватает места для обеих.