Интересный фрагмент из текста Рене Мажора "Лакан как психиатр". В 1960 году Рене Мажор был интерном в отделении профессора Жана Делея в больнице Святой Анны в Париже.
"Я решил посещать семинар Лакана и присутствовать на его консультациях. В то время нас было немного. Наблюдая его пациентов в психиатрической больнице, я раздумывал, почему, в отличие от Фрейда, у него такой интерес к психозам.
Он вёл пациентов, по большей части, безумных, с такими больными он как психиатр редко сталкивался в своей частной практике. Фрейд, очевидно, открыл язык бессознательного влечения через истерию, но на что надеялся пролить свет Лакан, слушая язык безумия? Был ли он готов слышать речь безумия? Не часто ли его теоретический язык противоречил рассудку? Не хотел ли он найти фундаментальный язык бессознательного в этом безумии?
Во всяком случае, в отличие от своей частной практики на Рю де Лилль, он обычно более часа слушал бред своих пациентов. Его любопытство было ненасытным – как в случае с женщиной, страдающей паранойей, который он называл «случаем Эми» и на котором он построил свою медицинскую диссертацию.
«Dites-moitout, moncher» («Расскажите мне всё, дорогой мой»), говорил он обычно, хотя прекрасно знал, что всё рассказать невозможно. И всё же, его приятельское обращение, казалось, уничтожало преграды, созданные этой невозможностью рассказать всё. Несмотря на легкую манеру, беседа оказывалась довольно трудным делом:
«Присаживайтесь, дорогой. Вы нас заинтересовали. Я имею в виду, здесь все интересуются вашим случаем. Расскажите мне о себе».
Потом, в наступившей тишине, Лакан обычно говорил что-то неожиданное, скажем:
«Не понимаю, почему я не должен дать вам высказаться. Вы же прекрасно понимаете, что с вами происходит».
Даже тогда Лакан работал в довольно необычном для психиатра стиле. Он с самого начала, очевидно, намеревался играть ту роль, какую в разговоре играет бессознательное.
Он не донимал пациента вопросами, чтобы нарушить молчание, но всем своим видом показывал, что знает: пациент может подумать, что ему не разрешают говорить.
Но если Лакан все же задавал вопросы, то не с целью поставить диагноз, - это он делал очень редко, - в основном вопросы касались лечения.
Они были попыткой расшифровать речь пациента, но не раскрывать сам шифр. И если при ответе на вопрос Лакан случайно раскрывал его, эта расшифровка оставалась такой же таинственной, одна тайна эхом отзывалась в другой.
Стиль Лакана шёл вразрез с традицией больницы, и меня всегда удивляло, почему он продолжал с уважением относиться к классической форме представления пациентов аудитории, ведь он явно интересовался только тем, чему можно у них научиться, не принимая во внимание их статус – некоторые бы сказали – их достоинство.
Поступая так, поддерживал ли он сегрегационный дискурс причины безумия или имел намерение уничтожить этот дискурс изнутри?
Этот вопрос стал еще больше беспокоить меня, когда после длительного прослушивания бреда пациента Лакан говорил: «Он совершенно нормален».
Это утверждение, которое, по меньшей мере, казалось странным, у любого классического психиатра вызывало вопрос: «Comment ne pas être fou?» («Как не быть безумным?» или «Как не избежать безумия?»)
Несомненно, Лакан больше хотел напомнить обществу о том, что оно безумно, чем вернуть безумца в общество. А так как он считал, что говорим не мы, говорят нами, что наша речь приходит к нам от Другого, для него не было качественного различия между речью в реальности и речью внутреннего голоса, который человек несёт в себе.
Представления Лакана о пациентах основывались на аксиоме, что в общении с голосами, которые слышишь в отсутствии собеседника, не больше безумия, чем в общении с людьми, сутью которого является непонимание.
Это непонимание как суть общения, несомненно, является фрейдистской идеей, ведь Фрейд сужал автономию субъекта, что давало ему возможность вписать безумие в рамки разумного.
И всё же, при неустанном выслушивании психозов, Лакан более, чем кто-либо другой, следовал открытиям Фрейда в понимании психозов. Он пошел дальше, чем осмеливался Фрейд, в своем анализе, достигая оснований психоза, скрытого в каждом из нас.
Работа Лакана с психозами отличалась чрезвычайно строгим подходом. Этот подход не был отражен в диагнозе или в отнесении случая пациента к какой-либо заранее определённой категории, но не терялся в самоидентификации, где роли психиатра и пациента взаимозаменяемы.
Каждый понимал, что этот конкретный дискурс – который велся от имени психиатра или пациента (или места, где он проходил), даже если он был организован ради чего-то одного, - был дискурсом, который наилучшим образом решал, по крайней мере, в конкретной ситуации, экзистенциальный конфликт, в котором трансформируется желание или реконструируется реальность.
При этом возникала тесная связь обеих речей. Однажды пришёл молодой человек и сказал, что слышит голоса, беседующие об «assassination politique», (что на английский можно было бы перевести как «политическое убийство») – типичное слово-гибрид, какие часто придумывал Лакан, соединяющее в себе «assassinat» (убийство) и «assistant» (помощник).
Его речь изобиловала такими фразами, как: «Он собирается убить меня, синюю птицу. Это анархическая система». Временами он считал, что является реинкарнацией Ницше или Арто – он родился в год, когда Арто умер и под тем же астрологическим знаком. Он расшифровал своё имя и фамилию, Жерар Примо (Gérard Primeau), читая своё имя как название птицы, Geai rare (редкая сойка), а фамилия (Prime) кодифицировала его речь. Он заболел от несчастной любви, женщину, которую он любил, звали Элен Пижон (Hélène Pigeon).
Таким образом, он сумел найти её снова в своем воображаемом мире, в области вне-человеческого. Но он не смешивал воображение и реальность, он говорил:
«Я исключил людей, окружающих меня, из реальности, и фразы, которые сами приходят ко мне – это мосты между воображаемым и так называемым реальным миром. Я нахожусь в центре воображаемого мира, который создаю для себя посредством языка. Слово Prime – первый – и является кодом».
Мысль о безумии – включая осмысляющее само себя безумие – усиливала любопытство Лакана, но это не было любопытством, которое пытается усвоить то, что уже известно, скорее тем, что позволяет человеку убежать от себя.
Читая мемуары председателя суда Шребера, даже Фрейд был шокирован тем, насколько анализ своего бреда у Шребера напоминает то, к чему сам Фрейд пришел теоретически, вплоть до того, что Фрейд признал самоизлечивающую силу и теории и бреда:
«Будущее покажет, было ли больше бреда в моей теории, чем я готов признать, и было ли больше правды в бреде Шребера, чем мы готовы поверить».
В конце своей встречи с Жераром Примо Лакан подвёл итог: «Сегодня мы видели очень явный случай «лакановского» психоза с присущими ему «навязанным дискурсом», воображаемым, символическим и реальным. (Жерар читал и Арто, и Лакана.) Именно по этой причине мой прогноз в отношении этого молодого человека не оптимистичен... Этот клинический случай никем ещё не описан, даже таким выдающимся психиатром как Шаслен».
Следует внимательнее присмотреться к психозу, носящему имя Лакана, названному во имя Лакана, и к тому, как его рассматривал сам Лакан-психиатр.
Рене Мажор "Лакан как психиатр".
#психиатрия
#психоз
#лакан
#история_психиатрии