Старый фотоальбом пах пылью и чем-то тревожным. Наталья перебирала страницы дрожащими пальцами — один за другим знакомые лица превращались в безглазые маски. Тётя Вера с праздничным тортом, дядя Коля у новой машины, двоюродная сестра Лена с младенцем на руках... У всех аккуратно выколоты глаза, будто кто-то методично уничтожал способность этих людей смотреть с фотографий.
Только их с мужем снимки остались нетронутыми. Вот они на море прошлым летом, вот новогодний корпоратив, вот день рождения Алисы...
Алиса. Двенадцать лет. Тихая, замкнутая, с вечно опущенным взглядом. В последнее время она часто запирается в своей комнате, почти не разговаривает с родителями. Наталья списывала всё на переходный возраст, но теперь...
— Мам, ты что-то ищешь?
Наталья вздрогнула. Дочь стояла в дверях, теребя рукав школьной формы. Когда она успела вернуться из школы?
— Почему ты на фотографиях выколола глаза родственникам, а родителям нет? — голос дрожал, но Наталья старалась говорить спокойно.
— А угадай! — Алиса вдруг рассмеялась, и от этого смеха у Натальи мурашки побежали по спине.
— Это не смешно, дочка. Так нельзя...
— Нельзя? — девочка прошла в комнату, села на край кровати. — А им можно?
— Кому — им?
— Им всем, — Алиса провела пальцем по изуродованной фотографии тёти Веры. — Они смотрят. Всё время смотрят. И осуждают.
Наталья похолодела. В памяти всплыл недавний разговор с психологом: "Обратите внимание на любые странности в поведении. Детская травма может проявляться в самых неожиданных формах..."
— Кто осуждает, Алиса? За что?
— За всё, — дочь подтянула колени к подбородку, становясь похожей на маленький встревоженный комочек. — За оценки, за внешность, за характер... "Вся в отца — такая же нелюдимая", "В кого она такая неуклюжая?", "Наташа, ты бы следила за ребёнком, что за одежда, что за причёска..."
Наталья прикрыла глаза. Все эти фразы она слышала десятки раз на семейных посиделках. Пропускала мимо ушей, считала обычными родственными подколками. А Алиса, выходит, впитывала каждое слово.
— Но это же не со зла, доченька. Они просто...
— "Просто беспокоятся"? — Алиса снова рассмеялась, но в этом смехе звенели слёзы. — Знаешь, что тётя Вера сказала на дне рождения бабушки? "Бедная Наташка, это ж надо было такого бирюка родить. Ни поговорить, ни пообщаться..."
— Когда это было?
— В прошлом месяце. Ты на кухне была, не слышала. А я... я просто стояла за дверью. И слушала.
Наталья вспомнила тот вечер. Алиса действительно исчезла куда-то посреди праздника, потом сказалась больной и заперлась в старой детской. А через неделю начала прогуливать школу.
— Почему ты мне не рассказала?
— А что бы изменилось? — девочка пожала плечами. — Ты бы поругалась с тётей Верой, было бы ещё хуже. "Вот, и дочь такая же истеричка, яблоко от яблони..."
— Перестань!
— А дядя Коля? — Алиса словно не слышала мать. — Помнишь, как он папе сказал: "Надо было сына рожать, а то что это за наследница — серая мышь"? А Ленка... твоя любимая сестрица... Она же каждый раз, каждый раз находит, к чему придраться!
Девочка соскользнула с кровати, подошла к альбому:
— Смотри, какие они все правильные на фотографиях. Улыбаются, позируют... А на самом деле только и ждут, когда можно будет... укусить.
Она провела пальцем по выколотым глазам, и Наталья вдруг заметила, что у дочери дрожат руки.
— А вас с папой я не трогала, — тихо добавила Алиса. — Вы хоть и не защищаете меня, но... вы хотя бы не делаете больно. Просто не замечаете.
Эти слова ударили больнее, чем любая истерика.
— Что значит — не замечаем?
— Помнишь мой утренник в третьем классе? — Алиса отвернулась к окну. — Я там Снегурочку играла. Все родители пришли, снимали на телефоны... А вы не смогли — у папы совещание, у тебя отчёт. Зато тётя Вера пришла. И потом весь вечер рассказывала, какая я деревянная на сцене была.
Наталья похолодела. Да, точно, был такой утренник. Она тогда извинилась перед дочерью, подарила новую куклу...
— А в прошлом году, когда я заняла второе место на олимпиаде по английскому? Ты даже диплом не посмотрела — "потом, милая, я занята". Зато когда Ленкина дочка победила в конкурсе рисунков, ты два часа с ней по телефону это обсуждала.
— Алиса...
— И знаешь, что самое обидное? — девочка резко повернулась, и Наталья увидела слёзы в её глазах. — Вы с папой хорошие. Правда хорошие. Вы не кричите, не наказываете, не читаете нотации... Вы просто... проживаете мимо меня. А они... они хотя бы замечают. Пусть так, пусть злобно, пусть с осуждением...
Она подошла к альбому, перевернула страницу:
— Вот, смотри. Твой день рождения в прошлом году. Все такие нарядные, весёлые... А я в углу сижу, в своём сером свитере. И знаешь, о чём думала? Что если бы сейчас исчезла — прямо растворилась в воздухе — никто бы и не заметил. Родственники продолжали бы обсуждать свои дела, ты разливала бы чай...
— Перестань! — Наталья вскочила, схватила дочь за плечи. — Немедленно прекрати!
— А что такого? — Алиса смотрела прямо в глаза матери, и во взгляде было что-то такое взрослое, болезненно-мудрое. — Я же правду говорю. Вон, фотографии — они не врут. На них всё видно: кто как на кого смотрит, кто кого замечает...
— Поэтому ты выколола им глаза?
— Да, — она криво улыбнулась. — Пусть не смотрят. Не осуждают. Не делают вид, что им есть до меня дело.
— А наши фотографии?
— А вы... — голос девочки дрогнул, — вы и так на меня не смотрите. Зачем портить?
Наталья опустилась на пол прямо у кровати. В голове звенела пустота, а перед глазами проносились картинки из прошлого: вот Алиса показывает новый рисунок, а она машинально кивает, не отрываясь от ноутбука; вот дочь пытается что-то рассказать за ужином, а они с мужем обсуждают рабочие проблемы...
— Знаешь, — тихо сказала она, — когда ты родилась, я думала, что буду лучшей мамой на свете.
— А стала никакой, да? — Алиса села рядом, привалившись к её плечу.
— Не никакой. Просто... слепой.
Они молчали, глядя на альбом с изуродованными фотографиями. За окном шумел дождь, барабаня по карнизу какой-то свой, грустный мотив.
— Мам, — вдруг сказала Алиса, — а давай новый альбом заведём?
— Зачем?
— Чтобы научиться смотреть. По-настоящему.
Наталья обняла дочь, чувствуя, как та дрожит:
— И с чего начнём?
— Может... с похода в кино? В эти выходные новый мультик выходит. Я давно хотела предложить, но думала...
— Что я снова скажу "некогда"?
Алиса кивнула, утыкаясь носом в мамино плечо.
— Знаешь что? — Наталья достала телефон. — Я сейчас позвоню папе. Пусть возьмёт выходной в субботу. И ещё...
— Что?
— Больше никаких семейных сборищ, если ты не хочешь. Никаких тёть Вер с их "советами", никаких дядь Коль с их...
— Правда? — Алиса подняла голову. — А бабушка не обидится?
— Пусть обижается. Ты важнее.
Девочка молчала, теребя рукав свитера — того самого, серого. Потом тихо сказала:
— А можно... можно мы завтра вместе форму мне новую выберем? А то эта уже мала...
— Конечно, — Наталья поцеловала дочь в макушку. — И знаешь что? Давай заодно и свитер новый купим. Какой захочешь.
— Красный, — неожиданно твёрдо сказала Алиса. — Яркий-яркий. Чтобы все заметили.
— Кто — все?
— Вы с папой. Больше никто не важен.
Наталья встала, подошла к окну. В стекле отражались они обе: она — растерянная, с красными глазами, и Алиса — бледная, но уже другая. Будто расправляющая плечи бабочка, которая слишком долго пряталась в сером коконе.
— Мам, — позвала дочь, — а можно я этот альбом выброшу?
— Нет, — Наталья покачала головой. — Оставим. Как напоминание.
— О чём?
— О том, что самое страшное — не злые взгляды чужих людей. А слепота близких.
Телефон в её руке ожил — звонил муж. Наталья глубоко вздохнула:
— Алис, давай вместе поговорим с папой? Нам многое нужно наверстать.
Дочь кивнула, и впервые за долгое время её улыбка была настоящей. Живой.
А старый альбом так и остался лежать на кровати — безмолвное свидетельство того, что иногда нужно выколоть глаза прошлому, чтобы научиться видеть настоящее.