Среди писателей XX века непросто найти такую пару, как Владимир и Вера Набоковы, которые провели рука об руку больше полувека. Конечно, критики не назвали бы их брак идеальным. Но «идеальность» ведь у каждого своя, верно?
В любом случае, еженедельную рубрику об истории любви известных литераторов, в которой превалируют творческие безумцы, захотелось разбавить чем-то земным, простым и безгранично любимым.
Как вы уже поняли, сегодня поговорим о В.В. Набоковых.
В современности Владимира Набокова узнают по неоднозначному и сенсационному роману «Лолита», который пользуется популярностью и читателей и спустя более полувека. Но мало кто знает, что Набоков – прекраснейший поэт. А уж о его личной жизни никто не знает и подавно.
Владимир и Вера впервые встретились в эмигрантском Берлине в мае 1923-го. Он – молодой человек из золоченой дворянской семьи, с детства укутанный в заботу и литературу, она – еврейка, дочь адвоката и лесопромышленника, успевшая получить в России прекрасное образование. Она сбежали из большевистской России.
Удивительно, но пара, прожившая бок о бок друг с другом могла начать свою историю намного раньше, еще в Петербурге. Вера жила на Фурштатской — Набоков часто бывал там по делам ранней влюбленности. У них были общие знакомые, они гуляли в одних парках — но благополучно разминулись. Как сложилась бы судьба одного из самых известных писателей XX века, если бы они не все-таки не познакомились? На мой взгляд, уж точно не так грандиозно, ведь Вера Слоним была рождена для того, чтобы стать ЖЕНОЙ ПИСАТЕЛЯ. Хотя, однажды журналист спросил Веру, что было бы, не случись революции и той самой встречи в Берлине, Набоков тут же ответил за нее: «Мы бы познакомились в Петербурге и жили бы, как живем сейчас». Иначе, полагал он, и быть не могло. В любом случае, здорово, что истинный ответ на вопрос мы с вами не узнаем.
Ему было двадцать четыре, ей — двадцать один, это точно известно. А вот версии знакомства несколько разнятся: сам Набоков рассказывал, как на балу его взяла в оборот девушка в волчьей маске, заманила на прогулку и умно рассуждала о его литературе. Впрочем, и во второй легенде в центре всего — творчество Набокова: Вера якобы написала Владимиру письмо, назначила свидание на мосту и весь вечер читала его стихи. Примерно как в набоковском стихотворении «Встреча»:
И ночь текла, и плыли молча
в ее атласные струи
той черной маски профиль волчий
и губы нежные твои.
А в письмах, всего через год с небольшим он писал: «Я так бесконечно привык к тебе, что чувствую себя теперь потерянным и пустым: без тебя — души моей. Ты для меня превращаешь жизнь во что‑то легкое, изумительное, радужное, — на все наводишь блеск счастия, всегда разного: иногда ты бываешь туманно-розовая, пушистая, иногда — темная, крылатая, и я не знаю, когда я больше люблю глаза твои, — когда они открыты или когда закрыты».
Их переписка — это вообще первостатейная проза, настоящий роман о любви: «Мой нежный зверь, моя любовь, мой зелененький, с каждым новым бесписьменным днем мне становится все грустнее, поэтому я тебе вчера не написал и теперь очень жалею, прочитав о лебеди и утятах, моя прелестная, моя красавица. Ты всегда, всегда для меня тиргартенская, каштановая, розовая. Я люблю тебя».
Это было написано в 1930-м, через семь лет после знакомства — но нежность к супруге проглядывала в письмах Набокова и на восьмом десятке.
Из этой нежности можно составить целый словарь любовных прозвищ: «Воробышко», «Гесперида», «Гусенька», «Кустик», «Кутиш (маленькая помесь между Кутей и Котишей)», «Мотыленок», «Муренька». Отдельную главу в нем пришлось бы выделить для притяжательных оборотов: «моя душа», «моя музыка», «мой невыразимый восторг», «моя нежность», «мой обезьянысч», «мое одно-и-все», «моя песня», «моя птица», «мое розовое небо», «мой свет», «моя солнечная радуга»…
Вера и Владимир молча поженились в 1925 году: словно о какой-то покупке, они буднично рассказали об этом родителям за ужином. Основная причина такой секретности: Набоков опасался травли среди знакомых, которые могли не одобрить союз русского и еврейки.
Жили они не слишком богато. Вера всегда отрицала, что содержала мужа — боялась повредить его репутации. Но на деле так и было: Набоков занимался литературой да порой давал уроки тенниса и английского, а вот Вера знала немецкий, что позволяло ей работать стенографисткой и переводчицей. И когда в мае 1934 года у них родился сын Митя, именно Набоков чаще всего возился с пеленками да колясками.
В тридцатых потаенные мечты знакомых Набокова исполнились — Германию заполонили таблички «евреям вход воспрещен»; Вере стало все сложнее находить работу. Русские эмигранты переселялись в Париж, и Набокова, постепенно набиравшего писательский вес, пригласили в литературное турне по Франции. Владимир поехал.
Наступило не самое простое время для супружеской жизни Набоковых, единственное темное пятно омрачает историю их отношений, а имя этому «пятну» – Ирина.
Вскоре после отъезда Набокова во Францию, анонимные доброжелатели сообщили Вере, что ее муж вляпался в роман с «хорошенькой блондинкой, такой же взбалмошной, как и он». Звали ее Ирина Гуаданини, и она — никаких шуток — стригла пуделей.
Владимир отвергал все «слухи» и клялся жене в верности — а сам тайком писал Ирине… В июле 1937-го Вера с сыном приехала в Канны и заставила мужа признаться в измене. Набоков обещал прекратить переписку с любовницей, но снова соврал: охватившая его страсть была сильнее.
В конце концов Ирина тоже пошла в атаку: приехала и подкараулила Набокова, когда он шел с сыном на пляж. Владимир испугался и назначил ей встречу в парке, по итогам которой Ирина поняла, что семью он не бросит. Гуаданини с разбитым на всю жизнь сердцем отбыла в Италию.
Набоковы успешно пережили непростой период в отношениях, и в мае 1940 года — под самым носом немецких войск они выскользнут из Франции в США. Именно там Набоков наконец-то прославится на весь мир. И именно там его брак с Верой будет обречен… на вечное счастье.
Прибыв в Америку, Набоков с подачи жены пишет свои романы уже на английском. В 1939 году в Штатах выходит первый англоязычный роман «Подлинная жизнь Себастьяна Найта». Здесь роль добытчика перешла к Набокову. Английский язык не был сильной стороной Веры, и мужу пришлось подрабатывать, пока не удалось устроиться в Уэльский колледж преподавателем по литературе и русскому языку. Впоследствии, Набоков читал лекции в Корнельском университете.
«Пошел вон отсюда!» — кричит Вера на заднем дворе их домика в нью-йоркской Итаке. Набоков послушно ретируется, а женщина топчет страницы, которые только что выудила из бочки для сжигания мусора. Это была рукопись «Лолиты» — Набоков еще дважды попытается сжечь ее, но Вера не позволит.
Не напоминает ли это сцена вам историю Мастера и Маргариты? Возможно, все творческие гении их жены чем-то похожи. В любом случае, именно благодаря Вере, Набоков издаст свой самый известный роман.
Она лично, пренебрегая почтой, отвезла рукопись в Париж — лишь в издательстве «Олимпия Пресс» в 1955 году согласились напечатать скандальный текст. Роман тут же возымел успех — дальше будут суды, запреты, циклопические тиражи и мировая известность.
Американский художник Сол Стайнберг как‑то выдал афоризм: «О Вере, не упоминая Владимира, писать было бы трудно. Но писать о Владимире, не упомянув Веру, было бы невозможно». Десятки друзей и знакомых семьи вторили: именно она создала писателя Набокова.
С первых минут брака Вера, безоговорочно верившая в гениальность мужа, поместила его в творческую теплицу. Продуктивность Набокова после женитьбы выросла кратно: только за первые пятнадцать лет брака он создал девять романов, а ведь еще были сборники стихов, рассказы… Набоков утонул в творчестве — настолько, что целых пять месяцев не замечал, что супруга беременна.
Все, что Набоков не умел или не хотел уметь, она научилась делать за него: таскала пакеты из магазинов, печатала на машинке, даже пользовалась телефоном: технику писатель так и не освоил. И конечно, водила автомобиль. Набоков очень любил сочинять, сидя в машине, единственном месте в Америке, где тихо и не сквозит. Вера привозила его в какую-нибудь глушь и оставляла в машине под деревом. Затем послушно исчезала из вида.
Именно из-за этого, многие критики считали ее тираном: на звонки Владимир никогда не отвечал самостоятельно, писал практически под надзором. Но таковы причуды самого автора.
Она не отходила от мужа, когда он стал преподавателем колледжа: носила его портфель, помогала найти очки, подсказывала цитаты и, говорят, даже читала за него лекции. И когда на Владимира, в конце концов обрушилась слава, тоже никуда не отходила: раздавала за него комментарии журналистам, отвечала на письма, сглаживала конфликты с коллегами, которые Набоков с завидным постоянством генерировал.
Даже редактировала тексты: «Вера была его главным литературным консультантом, чуть ли не единственным советником, с мнением которого он считался», — вспоминал профессор Моррис Бишоп, близко друживший с Набоковыми.
Не осталось почти никаких примет того, как сама Вера относилась к их браку — но на похоронах мужа она, сохранявшая завидное спокойствие, в какой‑то момент сказала сыну: «Давай наймем самолет — и разобьемся».
Зато мы точно знаем, как относился к их браку Набоков: летом 1967 года, на сорок втором году брака, писатель отыскал редчайшую бабочку, за которой давно охотился, — и, прежде чем поймать ее, сходил за супругой. Он хотел, чтобы этот момент она разделила с ним.
Набоковы и приходили, и уходили вдвоем. Как правило, в одиночку на людях Набоков почти не появлялся. Супруги были не только неразлучны, у них и мысли сливались: и на бумаге, и в общении. У них и дневник был один на двоих. В записной книжке каждого присутствуют оба почерка; набоковским начинаются записи с одного конца, Вериным — с другого. Они были настолько дружны и неразлучны, что друзья, если направляли их семье письма, в адресате указывали «Дорогие ВВ» - «Дорогие Владимир и Вера».
Она действительно разделила с ним все, включая смерть: хотя Вера ушла из жизни лишь весной 1991 года, пережив мужа почти на четырнадцать лет, ее прах в конце концов смешали с прахом Набокова. А до тех пор она наверняка перечитывала его письма:
«Милое мое, не знаю, где ты сейчас (где ты будешь читать это письмо). Я тебя люблю. Мое милое, я тебя люблю. Слышишь?»
Как и в предыдущих статьях о любви творцов, можно было бы закончить письмами. Ведь Набоков исписал немало бумаги, общаясь со своей первой, единственной и горячо любимой женой. Но в прозе я достаточно рассказала о том, как сильны были их чувства. Письма можете почитать по ссылке, а я хочу добавить несколько моих любимых стихотворений Владимира Набокова – вот так любят поэты.
***
В хрустальный шар заключены мы были,
и мимо звезд летели мы с тобой,
стремительно, безмолвно мы скользили
из блеска в блеск блаженно-голубой.
И не было ни прошлого, ни цели,
нас вечности восторг соединил,
по небесам, обнявшись, мы летели,
ослеплены улыбками светил.
Но чей-то вздох разбил наш шар хрустальный,
остановил наш огненный порыв,
и поцелуй прервал наш безначальный,
и в пленный мир нас бросил, разлучив.
И на земле мы многое забыли:
лишь изредка воспомнится во сне
и трепет наш, и трепет звездной пыли,
и чудный гул, дрожавший в вышине.
Хоть мы грустим и радуемся розно,
твое лицо, средь всех прекрасных лиц,
могу узнать по этой пыли звёздной,
оставшейся на кончиках ресниц…
***
Будь со мной прозрачнее и проще:
у меня осталась ты одна.
Дом сожжён и вырублены рощи,
где моя туманилась весна, где берёзы грезили и дятел
по стволу постукивал… В бою
безысходном друга я утратил,
а потом и родину мою. И во сне я с призраками реял,
наяву с блудницами блуждал,
и в горах я вымыслы развеял,
и в морях я песни растерял. А теперь о прошлом суждено мне
тосковать у твоего огня.
Будь нежней, будь искреннее. Помни,
ты одна осталась у меня.
Примечание: эти два стихотворения написаны до встречи Владимира с Верой
***
Бережно нес я к тебе это сердце прозрачное. Кто-то
в локоть толкнул, проходя. Сердце, на камни упав,
скорбно разбилось на песни. Прими же осколки. Не знаю,
кто проходил, подтолкнул: сердце я бережно нес.
***
В книге сказок помню я картину:
ты да я на башне угловой.
Стань сюда, и снова я застыну
на ветру, с протянутой рукой.
Там, вдали, где волны завитые
переходят в дымку, различи
острова блаженства, как большие
фиолетовые куличи.
Ибо золотистыми перстами
из особой сладостной земли
пекаря с кудрявыми крылами
их на грани неба испекли.
И, должно быть, легче там и краше,
и, пожалуй, мы б пустились вдаль,
если б наших книг, собаки нашей
и любви нам не было так жаль.
***
Однажды мы под вечер оба
стояли на старом мосту.
Скажи мне, спросил я, до гроба
запомнишь вон ласточку ту?
И ты отвечала: еще бы!
И как мы заплакали оба,
как вскрикнула жизнь на лету...
До завтра, навеки, до гроба –
однажды, на старом мосту...