Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
Возвращение гвардейского корпуса (1815) чрезвычайно подействовало на петербургские моды и нравы. Во всяком случае, число наших "мюскаденов" и "петиметров" (франц. petite maitre, букв. - господинчик; щеголь) необычайно умножилось, вследствие, данного господам военным (начиная с обер-офицерских чинов) разрешения одеваться в штатское платье, когда они не на службе.
Некоторые из господ генералов (в особенности кто был помоложе, а молоденьких превосходительств тогда довольно оказалось) и гвардейцев запаслись даже в Париже платьем новейших мод. Обрадовались тому, конечно, все портные и сапожники двух столиц, которые в то время большею частью были из немцев.
Адам Адамычи и Готлиб Готлибычи стали быстро богатеть, а цены на английские сукна, на итальянский бархат, на манчестер и на батист да кружева голландские возвысились. Быть "петиметром comme il faut" стоило немало издержек.
Это я соображаю ныне из воспоминаний о бесчисленных костюмах моего отца (Карл Иванович Арнольд), который, пользовавшись тогда хорошим состоянием и изрядным жалованьем по двум служебным местам, любил щеголевато одеваться.
Главнейшими предметами "мюскаденского" гардероба были разные фраки, и единственно только они носили почетное название: habits (платье). Сюртуков, в нынешнем смысле этого слова, тогда вовсе не существовало; то, что тогда именовалось "surtout", действительно служило для надевания "сверх всего", следовательно, соответствовало нынешнему пальто.
Фраков надлежало "петиметру" иметь не менее трех: один для утреннего выхода по делам или с визитами; это было "habit pour aller en ville" (одежда ездить в город). Принятым для него цветом, по законам моды, считался зеленый, оттенки которого соображались преимущественно с возрастом: людям солидным приличествовало vert foncé de bouteille (темно-зеленый цвет бутылки), более молодым vert grisé (серо-зеленый), а совсем молоденькие носили vert de pomme (зеленый цвет яблока).
К dîner en ville (ужин в городе) нельзя было иначе явиться как во фраке синего (indigo) или темно-лазуревого цвета (azur de Naples). Для балов, а равно для траурных церемоний были обязательны фраки чёрного цвета; характеристическое различие между одеждами двух этих назначений состояло в материи употребляемой для подкладки и на отвороты (лацканы): для бального костюма требовался атлас, для траурного шерстяная материя (mérinos).
Исподнего платья (haut de hausses) было два разряда: одно подлиннее, pantalons, доходящее до щиколоток, а другое короткое, culotte (кюлоты, спс Виктор Аксютин), оканчивающиеся на вершок ниже колен, где, на обеих ногах, к наружному боку застегивалось золотой или серебряной пряжкой, иногда украшенной дорогими каменьями.
Culotte всегда шились из плотного чёрного атласа: это считалось обязательным для балов костюмом. Панталоны употреблялись двух родов: одни, из манчестера, носились, когда выходили просто по делам; другие из тончайшего, атласовидного чёрного сукна (drap à la française) употреблялись для визитов, но допускались также и при одежде обеденной.
Того и другого рода панталоны шились в обтяжку; ибо между наружными достоинствами "петиметра" первым считалась "avoir la jambe bien faite" (иметь хорошо сделанную ногу). При входивших же в моду длинных и широких панталонах à la marinière (стиль моряка) или à la jacobine (в стиле якобинцев), это достоинство, конечно, гораздо менее бросалось в глаза.
К манчестровым панталонам надевались прикрывавшие их снизу bottes à l'anglaise (ботинки в английском стиле), т. е. черные, глянцевитые сапоги, около щиколоток с множеством складок, а кверху отвороты из глянцевитой же, но некрашеной кожи, по бокам которых болтались сверху до половины сапога подобной же кожи ремни в полвершка ширины.
К черным панталонам носили узорчатые носки из чёрного шелку и мало-вырезанные башмаки с небольшими пряжками из золота, серебра, или жета (вулканической плавки). Панталоны эти снизу (сверху носок, конечно) застегивались на наружной стороне каждой ноги тремя пуговичками из соответственного пряжкам материала.
При culotte обували ноги в длинные шелковые чулки чёрного цвета к обеду, а на бал преимущественно белаго цвета. Башмаки к этому костюму были более вырезаны, а пряжки большего формата, исключительно из металла, и весьма часто украшались каменьями.
Формой своей фраки не походили уже на придворные кафтаны времени императора Павла Петровича. Фалды сзади, правда, были еще довольно широкие, но задние пуговицы помещались немного выше естественной талии, а начало рукава отделялось от плеча несколько возвышавшимся буффом (как это ныне делается на дамских платьях).
Суживавшиеся к концу рукава доходили только до кистей рук и застегивались там тремя мелкими пуговицами. Довольно широкий отворотный воротник прикрывал почти плотно всю заднюю часть шеи; спереди красовались на груди довольно широкие треугольной формы лацканы. Спереди фраки доходил не ниже диафрагмы, так что из-под прямой линии его обреза виднелся, вершка на три, красивый из светлой шелковой материи жилет, с вышитыми на нем (шелками же, а иногда золотом или серебром) цветочками.
На цветных фраках употреблялись позолоченные пуговицы, с разными на них вычеканенными фигурками или арабесками; к черному же фраку приличествовали только узорчатые, из чёрного шелка, тканые пуговицы. Но некоторые крёзы умудрялись и тут выказать свое богатство, вставляя в средину каждой шелковой пуговицы по крупному бриллианту.
На руки из-под рукавов падали манжеты, а между лацканами из-под жилета торчал, как бы раскинутый веер, двойное жабо, прикрепленное дорогою, видною булавкой. Обыкновенно жабо и манжеты были из мелко-гофрированного тонкого батиста; при бальном же парадном костюме употреблялись иногда и весьма дорогие кружева.
Но, что всей фигуре петиметра придавало особенное aplomb и важность, соединялось в воротнике рубахи, в галстуке и в прическе. Основание галстука образовала тоненькая "машинка" (иного выражения я ныне выбрать не могу), составленная из целого ряда бесчисленных узких спиралей тончайшей медной проволоки, покрытого коленкором и окаймлённого тонкой козьей или заячьей кожей.
Эта "машинка", шириною до трех вершков, весьма аккуратно, но плотно завертывалась в слабо-накрахмаленный, тщательно выглаженный платок из тончайшего батиста, и к таковом виде представляла галстук, которым имела украситься шея петиметра.
Эта несколько массивная повязка прикладывалась серединою своею к передней части шеи, покрытой широким, к верху торчащим, крепко на крахмаленным и до самых ушей доходящим батистовым же воротником рубахи и, обвив довольно плотно всю шею, завязывалась спереди в виде широкого банта, концы которого украшались иногда весьма искусною вышивкой.
Такими образом голова, волею-неволею, принимала почти ненарушимую, важную позу, а лицо получало вид полноты и цветущего здоровья. Прическа à la Titus, т. е. либо самородный, либо искусственный парик, весь завитый в легион мелких локончиков увенчивали туалет франта тогдашнего времени.
Пудрилась же голова, только когда приходилось являться в императорский дворец или на балы высшего круга. Относительно драгоценностей, какими украшались мужчины тогдашнего "beau monde", кроме упомянутой уже булавки на жабо, кавалеры носили на пальцах по нескольку весьма солидных перстней, и непременно пару часов, т. е. на каждой стороне по одному экземпляру.
"Петиметру" не приличествовало иметь часы иные как славного парижского мастера Брегета, а эти часы были не дешевые: простейшего сорта стоили не менее 300 франков, а цена богатых часов доходила и до 3000 тогдашних рублей. Часы носили под жилетом, в особенных, для того в исподнем платье, приделанных карманах (sacs à montres), повыше и более кпереди от обычных, боковых карманов (poches).
Таким образом, и с правой и с левой стороны торчали из под жилета довольно массивные золотые цепочки, из которых обыкновенно на одной висело несколько затейливых breloques, а на другой в тяжелой оправе большой камень: либо карниоль, либо топаз, либо аметист, с вырезанною печатью фамильного герба.
В настоящих же карманах штанов носили деньги (porte-monnaie тогда еще не существовали, а вязанные bourses приличествовали только дамам). В одном кармане держалось золото: полуимпериалы, французские louis d'оr и голландские червонцы, в другом серебро: рубли и полтинники. Мелкое же серебро помещалось в жилетных карманах (goussets).
Из двух родов шляп, цилиндр или круглая шляпа употреблялась для утренних выходов, между тем как для обедов и, в особенности для балов требовалось иметь кляк-треуголку. И та и другая были немалого объёма и высоты. О форме последней легко получается полное понятие, когда возьмёшь тонкий блин, и, сложив его одной половиной на другую, вытянешь концы немножко книзу.
Цилиндр же тогдашней эпохи отличался от нынешнего тем, во-1-х, что он был на полвершка выше; во 2-х, края его с боков были более еще подняты кверху и более еще загнуты; и в 3-х, дно его имело гораздо больной объём, так что стена этого цилиндра восходила кверху согнутою линией, на манер уланских киверов.
О дамских костюмах я несравненно менее и слабее припоминаю подробности; впрочем, достаточно будет сказать, что одежды, какая носили тогда моя матушка и ее сестра, а равно и другие дамы хорошего света, ничем не отличались от костюмов, какие изображены на известных портретах прусской королевы Луизы и второй супруги Наполеона I, Марии Луизы, в эпоху с 1807 по 1810 год.
Нынешние петербуржцы не без некоторого, пожалуй, права восторгаясь жизнью, какая в течение всего летнего сезона ежедневно кипит в саду Павловского вокзала и в окрестных, широко и далеко распространяющихся дачах, уверяют, что от этого самый город Павловск выиграл, относительно красоты, а дачная жизнь относительно наслаждения ею.
С этим я не согласен. Природная красота тогдашнего Павловска превышала искусственную красу геометрически-стройных улиц, с домами городского характера; а великолепный, на нескольких десятках десятин раскинутый парк, в котором каждая отдельная группа роскошнейших, иногда, более чем вековых деревьев, более художествен, чем тесный, словно в тепличный цветник превращенный уголок, называемый садом, вокзала.
Гуманный и приветливый характер августейшей владетельницы старого Павловска выказался весь также и в загородном ее житье-бытье: при Павловском дворе царила идиллическая почти простота, насколько вообще только таковая возможна была при раз установленном и потому по неволе более или менее строго соблюдаемом придворном этикете.
Это доказывалось уже одним тем обстоятельством, что тогдашним дачным жителям Павловска, без каких-либо условий, разрешалось во все часы дня гулять по парку и далее свободно приближаться как к самому дворцу, так и ко всем другим местам, где государыня Мария Фёдоровна преимущественно любила гулять, а иногда и завтракать, обедать и вечерять, или вообще проводить время со своим придворным штатом и с приглашенными гостями.
Таким образом, я в 1816-1818 гг. весьма часто имел случай близко видеть все это царское житье-бытье. К тому же, в то время я не был уже совершенным незнайкой: благодаря стараниям мужа второй моей тетушки (чиновник министерства финансов), д-ра философии Лейпцигского университета, Густава фон Шпальте, умел я читать и писать на трех языках (по-русски, по-немецки, и по-французски).
Кроме того, к нам, по два раза в неделю, приезжал m-r DideIot (Шарль Луи Дидло), знаменитый тогда хореограф и "premier maîre de ballet" (первый мастер балета) императорских театров. Собственно, он должен был обучать моих старших сестру и брата, но баловавшая меня матушка дозволила и мне участвовать в "восприятии грациозных манер".
В ясную погоду, когда в парке зеленые листья дерев трепетали под ласкающими их лучами ясного, улыбающегося солнышка, можно было, во втором часу дня и в седьмом часу вечера, видеть государыню со всем ее штатом или на террасе, выходящей в направлении к верхнему пруду с видом на каскад, спускавшийся из храма Аполлона, или около Павильона Роз, обставленного оранжерейными деревьями (апельсинными, лимонными и миртовыми) таким манером, что образовались отдельные уютные боскеты.
Особенно любимым местом Mapии Фёдоровны, кажется, был именно этот павильон. В обыкновенное время во внутренности его расстанавливалась мебель, которая в те часы, когда императрица желала завтракать или пить чай в павильоне, размещалась и по упомянутыми боскетам. Мебель эта была из резного дерева и выкрашена белой масляной краской под лак, с золотыми бордюрами, и состояла (сколько я еще припоминаю) из 4 диванов, 12 кресел, 12 стульев и нескольких столиков.
Но самым замечательными в этой мебели оказалось то, что подушки на них, из белого атласа, были украшены необыкновенно-богатыми и артистически-исполненными вышивками прелестнейших рисунков, изображавших розовые венки и гирлянды. Говорили, что эти вышивки были трудом собственных рук императрицы-матери и ей дочерей.
Иногда царица со своими придворными обедала под открытыми небом. Тогда обед сервировался в так называемом "летнем" театре, который (если не обманывает меня память) находился по другую от дворца сторону через шоссе, и стены да кулисы которого состояли из живой таксусной (миртовой) изгороди.
Бывало также, что под вечер императрица и штат ее отправлялись на большую лужайку, где устраивались либо танцы под звуки военного оркестра лейб-гвардии гусарского полка, либо общественные игры.
Танцы состояли из матрадура, гавота, экосеза, альманды (т.е. тихого и плавного вальса) и англеза (нечто вроде котильона); но случалось мне видеть иногда в идеально грациознейшем исполнении также и русский хоровод, преимущественно (как говорили) по личному желанию царицы-матери. Из игр я помню: игру в горелки, à la barre, в мячи и в воланы (raquettes).
За исключением дней торжественных выходов, дамы являлись без шлейфов, а кавалеры в штатских костюмах, так что в мундирах в Павловске встречались большей частью только гвардейские гусары, занимавшие посты на гауптвахте и прочих караульных пунктах, да 2 лейб-пандура императрицы-матери.