Тот ее встретил. Гостинцы принимать наотрез отказался. Осмотрел Матрену внимательно:
- С вашим холециститом, голубушка, нужно печень поберечь. А вы, смотрю, маслицем и сальцем балуетесь.
Выписал ей направление в больницу. Дело-то серьезное. Та уж и плакала и просила фельдшера с направлением немного обождать:
- Сын у меня. Как я его оставлю, батюшка?
- А сколько сыну лет?
- Двадцать пять годков!
- А он что, инвалид? За ним уход требуется?
- Инвалид, не инвалид, а работать не может, ходить не может, потому как очень тучный, и ноги тело его не держат. Вы бы ему направление в больницу выписали или таблеток каких дали, чтобы он смог хоть за скотиной ходить или на рынке торговать. Умру ведь, так он следом за мной уйдет!
Валерьяныч хитро так улыбнулся и сказал:
- Вот что, мамаша. Завтра машина в район поедет – вас заберет. Я уже позвонил – вас там ждут. А к сынку вашему я нарочного по пути с записочкой отправлю. Так и передам, что вы в больнице, в тяжелом состоянии и требуете к себе Ефима для благословения. А там посмотрим, что будет. Вы не переживайте и не охайте – вылечу я вашего сынка от тяжкой болезни в лучшем виде. Так вылечу, что от невест отбиваться будете.
В общем, увезли Матрену в город. А на следующий день председатель наряд на отгрузку кукурузы дал в дальнее село. Дорога до него как раз мимо Красной речки шла. Валерьяныч передал мужикам записку и занялся своими делами в медицинском пункте. А мужики отправились в путь.
Ефим, сердечный, всю ноченьку не спал. Все сердце у него изболелось – где маменька? Что с ней? С утра коровы в стойле ревут, поросята орут, квочки квохтают, не подворье, а содом с гоморрой. Тот за голову хватается, не знает, к чему руки приложить и что делать. Хорошо, соседка Алена пришла, помогла убрать скотину, да подоить.
- Видно, совсем плохое что-то с Матреной стряслось, коли не вернулась, - обеспокоилась она.
А тут и мужики обозные в ворота постучали.
Так и так – вручили Ефиму записку и были таковы.
Ефим записку прочитал, охнул, заплакал. Собираться начал. Соседку Христа ради упросил за скотиной последить:
- Марьюшка, голубушка, ты все молоко деткам своим отдай. Да маслице, да творог, да сливки – все, что в шкафу найдешь – отдай. Бери и груши, и сливы, и яблоки, только, Бога ради, присмотри за хозяйством. Я с маменькой прощаться пошел.
Соседка Марья, охнув, пообещала, что скотину обрядит, честь по чести, и пусть Ефим не волнуется и спокойно идет в соседнее село.
Ну, пошел… Шел, шел, шел… Чувствует – сердце не выдерживает, в горле колотится. Потом облился весь, хрипит, задыхается. Всего ничего прошел, а уж сил не осталось – тянет Ефима в траву упасть и лежать, не вставая. Но понимает: упадет – больше не поднимется. А там мать помирает. Ждет.
Отдышался кое-как и вновь пошагал. Вот так, с остановками, потихоньку, дополз до села, где квартировал фельдшер. Спросил местных, что, да как, и, наконец, доковылял до фельдшерского пункта. Валерьяныч как увидел этакого красавца, так и сел. Да в нем пятнадцать пудов веса! Его бы на ВДНХ отправить, как мясного хряка! Удивляется, значит, Валерьяныч, но виду не подает. Пригласил присесть, чаю с дороги выпить. А тот и рад – еле на ногах держится.
- Что с мамой? – спрашивает. Волнуется.
- С мамой все в порядке. Отправили в больницу, и сейчас ее жизни ничего не угрожает. А вот с вами, батенька, беда. Что же вы себя до такого скотского состояния довели? Матушка ваша волнуется, оставить вас боится. Как же вы с таким весом жить собираетесь? Какое сердце груз такой выдержит?
Ефим в пол глазами. Молчит.
- Я сам хочу похудеть. Только не получается. Могу день, не емши, продержаться, а потом – труба. В обмороки падаю.
Фельдшер руки потирает и улыбается.
- Ну, радуйся, Ефим, что наша медицина так далеко вперед устремилась! Изобрели ученые новое лекарство от ожирения! Ничего делать не надо, главное – вовремя таблетки есть. Четко по графику – каждый день в час дня, натощак!
- А долго таблетки эти употреблять надо? – спросил Ефим.
- Месяц. Ровно месяц. Но – каждый день. Натощак. И ни таблеткой более. Понятно?
- А если две выпить? – не унимается Ефим.
- Тогда – все. Гроб и белые тапочки.
Ох, и обрадовался Ефимка! Тянет руки, мол, давай чудо-таблетку.
- Точно, натощак? – интересуется Валерьяныч.
- Точно, маковой росинки с утра не было.
- Ну, получай, - протягивает доктор Ефимке таблетку, - и ступай домой.
Парень оторопел. Ничего не понимает.
- А где остальные-то?
- Остальные? – Валерьяныч сделал вдруг серьезное лицо, - остальные получишь завтра. Я, как лицо ответственное, не имею правов отдавать тебе в руки такое опасное лекарство. А вдруг ты решишь все слопать, чтобы эффект побыстрее произошел? Помрешь, а я за тебя в тюрьму садись? Нет, паря. Будешь ходить ко мне каждый день на прием и выпивать ровно по одной штуке, как прописано в рецепте!
- Да вы что? Тут туда-обратно двадцать километров. Я и сюда-то с трудом добрался! – возмущается Ефим.
- Ну а коли не желаете лечиться, так и не надо. Матушке вашей так и передам: не желает, мол, ваш сынок лечиться, помирайте без покаяния, гражданка.
Ефим мать любил больше всего на свете. И так ему жалко стало родную маму, что встал он на нетвердые свои ноги и отправился восвояси.
- До завтра. К обеду приду. Ждите.
- И обязательно, непременно – натощак! – сделал напутствие вслед Ефиму доктор.
Вот так и стал ходить Ефимка к доктору каждый день. Конечно же, натощак. Первую неделю думал, помрет в дороге, так было ему тяжело. А потом стало полегче. Даже дышать привольнее стало. На третью неделю Ефим с нетерпением ждал утра, чтобы отправиться в путь, и путь казался не таким уж и длинным. Птички поют, цветы растут повсюду – красота. За четыре часа, неторопясь, туда-обратно обернется, да еще и дома кучу дел переделает. Душа требовала движения и работы. Ефим сено в амбар играючи перетаскал, навоз из стаек вычистил, дров куба четыре наколол за вечер, в баню воды наносил, попарился. Хорошо!
Одна лишь неувязочка получилась: после баньки надел на себя чистые кальсоны, а они, как парашюты, с тела падают. Посмотрел: да что это такое – усох или похудел? Велики кальсоны, рубаха велика, и все штаны в доме надо веревочкой перевязывать на поясе, а то ведь потерять можно.
За последней таблеткой Ефим уже скорехонько бежал, как так и надо, будто всю жизнь по двадцать километров бегал. Бежит он и замечает, девки местные на него оборачиваются и заинтересованно вслед смотрят. Ефим, конечно, приосанился, штаны на пузе потуже завязал, пошел потише – молодой, кровь играет, охота себя показать. А показать было – что: тощим он, конечно, не стал. Но на щеках румянец во все щеки разлился, плечи в косую сажень шириной и стать молодецкая имелись.
Явился, значит, к фельдшеру. А там мамушка сидит – из больницы ее выписали и в село привезли. Радости-то. Обнялись, расцеловались. Тут уж Ефим пешком Матрену неволить не пожелал: подводу попросил: после операции человек, понимать надо. Перед тем, как на телегу забраться, Матрена низко в пояс Валерьянычу поклонилась:
- Спасибо вам, уважаемый доктор за чудо, что ты с ребенком моим сотворил. И за жизнь мою спасибо тебе. По гроб жизни буду за тебя молиться!
А Валерьяныч только ус подкручивает и смеется:
- Не надо, тетка Матрена. Ты лучше спекулируй помене, да колхозному детскому саду яблок, да всякой разной фрукты десяток корзин пожертвуй. Деткам витамины нужны! Да на свадьбу сына пригласить не забудь! Невесты, я думаю, уже объявились!
Невесты объявились. Как в воду глядел доктор, да только Ефим ни одну из них не сосватал. Женился на вдовой соседке, что помогала ему по хозяйству, пока Матрена в больнице лежала. Не посмотрел, что у той трое ребятишек, не побрезговал. Матрена, сначала было, заартачилась, да против хозяина не поперла. И правильно сделала – невестка Алена оказалась бабочкой справной и работящей, прямо загляденье. За несколько дней она с Ефимкой количество детишек скоренько удвоила. А это – хорошо. В большой семье привольней живется, радостнее!
***
Авдотья Никитична полезла в авоську за пластиковой бутылкой с домашним морсом. Неторопливо промочила горло. Протянула бутылку Веронике Маврикиевне.
- На, попей. Домашний.
Та вежливо отказалась.
- Благодарю. У меня кофе в термосе. Хотите?
Авдотья ответить не успела. Мимо них прошагал важный молодой Корольков. Открыл ключом дверь своего кабинета и исчез в нем, оставив после себя свежий, терпкий аромат мужского одеколона.
Очередь снова принялась ждать. Им не привыкать. Всю жизнь ведь так – ждем, ждем, ждем. Может, и дождемся чего-нибудь, наконец.
Автор: Анна Лебедева