Однажды фотограф Юрий Рыбчинский рассказывал, как он в порыве пароксизма резал свои негативы, а затем хозяин вечера Александр Сорин в заключительном слове признался, что после знакомства с архивом Рыбчинского он переосмыслил для себя, запретное у фотожурналистов слово «фотохудожник».
Это напомнило о фотохудожнике В.К., лет, эдак, 30-и. Неприличное слово «фотохудожник» было написано на его визитке. Я не назову его имя, а звать буду просто Витей.
Я ещё не рассказывал, как вместе с одним хорошим фотографом соорудил фотографическую галерею, которая была нацелена на работы с провинциальными фотографами (но не только)?
Сейчас расскажу, как оно бывает.
Некоторые из «наших» фотографов сегодня проходят по графе «классики». Почему ориентация была на провинцию? потому что считали, что в провинции больше здоровых в фотографическом смысле творцов. И мы оказались правы.
Фотохудожник Витя появился в галерее неожиданно, с десятком оформленных в рамы работ. Поставил их у стены и с ходу стал рассказывать о своём замысле. По его генеральному плану мы должны были выставить на продажу 30 женских портретов тиражом в 1 (один) экземпляр каждый. Продавать надо было очень дорого, а акт купли-продажи должен был сопровождаться торжественным уничтожением негатива, чтобы покупатель был уверен в эксклюзивности приобретённого товара.
Цена вопроса – 2000 долларов за отпечаток в раме – по тем временам (1998 год) сумасшедшая цена, 50% Вите.
У нас в галерее бывали разные персонажи, но Витя выделялся на фоне обычных творцов.
Во-первых, он был очень напорист. Уверенность, что все видят в его фотографиях шедевры, перехлёстывала через край.
Во-вторых, для первого появления в незнакомом ему месте он был слишком болтлив – не меньше трёх часов Витя проговорил без передыха.
В-третьих, он был здоровенным малым под метр девяносто с наголо обритой головой, сразу напомнившим нам Чикатило. Мой партнёр видел Чикатило вблизи, и даже минут десять провел с ним наедине в тюремной камере, когда снимал его для какого-то журнала. Когда надзиратель открыл дверь камеры, у моего друга было предынфарктное состояние. Так вот, партнёр сразу сказал, что это брат-близнец маньяка. Особенно выдающимися были Витины руки: при пожатии чувствовалась огромная сила, хотя сами ладони казались мягкими и даже изнеженными.
«Портреты», сделанные Витей, представляли собой черно-белые женские лица, размытые и не в фокусе. Очень контрастные, без полутонов (только глаза, губы, ноздри). Даже волосы «моделей» сливались с чёрным фоном. Снято всё через медицинскую марлю. Марля была резкой.
Мы никогда никому не отказывали в попытках продать что-либо через нашу галерею, но в этот раз было ясно, что знакомство надо прекращать сразу. Однако забрать работы он отказался – сказал, что даст нам шанс поправить наши финансовые дела.
Остальную партию черных портретов Витя привёз на следующий день. Спросил нас - не было ли какого интереса со стороны покупателей - потом сел в кресло и просидел часа два, рассказывая, как он делал свои творческие открытия.
Я поставил одну его фотографию в общую экспозицию, чтобы он отстал от нас, но Витя приходил каждые три-четыре дня, садился в сторонке и молча разглядывал нас и посетителей. Посетителей это нервировало, и они быстро сматывали удочки.
Это продолжалось примерно 1,5 месяца – молчание и разглядывание. Спиной к Вите мы старались не поворачиваться.
Однажды в середине июня Витя пришёл в очередной раз. Я был в галерее один. Он как-то очень резко подошёл к моему столу, сел на свободный стул и уставился на меня. Я понял, что Витя принял какое-то решение, и, честно говоря, здорово струхнул.
- Слушай, - сказал я, стараясь выглядеть спокойным, - ни один человек не заинтересовался твоими фотографиями. Мы тебе сразу сказали, что продать ничего не удастся – цена завышена и вкус у потребителя ещё не настолько сформировался…
Витя смотрел мне в глаза, а я продолжал молоть чепуху, пытаясь понять, что он будет делать дальше.
Дальше он протянул руку и взял здоровенные ножницы, лежащие на столе: я подумал, что мог бы и догадаться убрать холодное оружие. Вообще-то я испугался – парень запросто мог свернуть мне шею, а тут ещё и инструмент для разделки нашёл.
Однако события развивались по творческому сценарию.
Фотохудожник достал из кармана конверт с негативами и высыпал их на стол. Взял первый целлофановый пакетик и разрезал его пополам вместе с негативом, то же самое проделал и с остальными негативами. Молча, не сводя с меня глаз - укорял, наверное.
Потом Витя встал, подошёл к кладовке, вытащил несколько своих рам и понёс их на улицу. За несколько ходок он перетаскал туда все свои работы. После того, как последний раз хлопнула дверь, я осторожно выглянул на улицу посмотреть, что происходит: Витя стоял у мусорных баков и крушил богато упакованные фотографии. Вокруг всё было усыпано стеклом и разорванными паспарту, стоившими кучу денег.
Расколотив последнюю раму, Витя поглядел на меня как прокурор на предателя Родины, сказал «прощай», сделал эффектную паузу, повернулся и пошёл со двора. Вероятно, по его сценарию муки совести должны были немедленно порвать мне печень и сердце, но я в этот момент не мог поверить своему счастью – парень сдался быстрее, нежели сдулся я.
Подождав несколько минут (вдруг Витя надумает вернуться), я вынул из помойки не сильно повреждённые рамы – где-то с десяток – и быстро побежал закрывать галерею. Было немного стыдно.
P.S.
Теперь почему галерея продержалась только 4 года - 1996 по декабрь 1999.
Конец 90-х. Центр Москвы, шикарное помещение, а мы ещё не под «крышей»? - Это несерьёзно, - подумали серьёзные люди...