В одном городе жили мастера: одни делали керамическую посуду и черепицу, другие — всякие железные инструменты, третьи — повозки.... словом, занимались всяк своим делом. Каждый из них что-то продавал, назначая цену. И все постоянно ссорились. Дело доходило до драк, Каждый старался продать именно свои товары, а тут ещё и повадились всякие иностранные торговцы товар привозить...
И однажды мастера собрались и договорились, чтобы установить особые правила торговли в городе и окрестностях.
Первое правило гласило, что продавать свои изделия мог только и исключительно тот, кто был в гильдии соответствующих мастеров: кто-то в гильдии керамиков, кто-то в гильдии сапожников, кто-то — в гильдии сапожников или писцов, каретников-тележников, строителей...
Но это ещё не всё.
Второе правило устанавливало, что если изделие было бракованным, то отвечала за это вся гильдия, для чего каждый из её членов отдавал часть своего заработка ежегодно.
Третье правило не позволяло снижать цены на изделие ниже, чем устанавливала гильдия.
Четвёртое правило запрещало продавать чужие изделия, поэтому всё, что производил мастер, обязательно несло его знак. Торговцы могли продавать изделия только тогда, когда или они сами были мастерами, тогда они продавали свои изделия, или же получали от мастера ярлычок на право торговать его изделиями.
Что ж, это было разумно... городское собрание, а в нём, как нетрудно догадаться, было много как раз тех, кто был в гильдиях, установило это правила как закон. А заодно, чтобы мастера из соседних городов не снижали цены, потребовали, чтобы ...
... вот и пятое правило:
каждый, кто привозит чужой товар, отдавал бы плату в общую казну города.
Поскольку нижние цены стали одинаковыми на одинаковые товары, то ссоры между ремесленниками прекратились, а каждый стал пытаться подороже продать свой товар и для этого пытался сделать его лучше, а потратиться при этом на то, чтобы сделать его, — поменее.
Но однажды в город приехал чужеземец. Он, купив небольшой, узкий дом, поселился у самых ворот города и почти сразу же открыл лавку писца и каллиграфии. Гильдия писцов возмутилась: продажа переписанных рукописей и каллиграфических документов разрешалась исключительно членам гильдии писцов, а чужак мало того, что одевался не в гильдейскую одежду, так ещё и не думал ни вступать в гильдию, ни платить в казну города. Ещё хуже: люди перестали ходить к писцам и каллиграфам, а все шли в его дом.
Гильдия писцов и каллиграфов начала беднеть и пожаловалась в городской совет.
К дому, где поселился наш чужеземец, направилась гильдейская стража вместе с чиновником городского совета.
Что же увидели стражники?
Прямо на двери в дом красовался щит, а на нём было написано:
Здесь живёт известный этому городу иностранный писец и каллиграф, прибывший из дальних земель. Каждый, кому нужен документ или копия документа, а также каждый, кто хочет получить каллиграфическую картину или надпись, должен зайти в дом и попросить у каллиграфа изготовить документ или взять приглянувшуюся ему каллиграфическую работу на какой пожелает срок в своё пользование, работа же эта остаётся в собственности мастера, а затем может по своему желанию опустить деньги в той сумме, которой он оценивает работу каллиграфа, в ящик, который стоит справа от входа в доме, чтобы писец мог жить.
Надпись была выполнена совершенно чудесным каллиграфическим почерком, она буквально сплеталась из линий и дышала.
Навстречу страже вышел сам каллиграф. Он был одет как простой подённый работник — в коричневую куртку и такие же штаны.
К нему обратился чиновник городского совета, выступив вперёд:
— Знаешь ли ты, что ты нарушил сразу многие законы этого города?
— Какие? — спокойно отвечал каллиграф.
— Ты — писец и каллиграф? — спросил чиновник.
— Да, — отвечал каллиграф.
— А откуда это видно? — продолжал чиновник с ядовитой усмешкой.
— Хм... ну, например, из поведения стражи, — отвечал каллиграф, — смотрите, они оторваться не могут от одной из моих работ, которая просто представляет правила поведения у меня в доме и образец моих умений. Да и Вы тоже, как я вижу, постоянно изучаете надпись...
— А отчего же тогда, — продолжал чиновник, то и дело, действительно, против своей воли ползая взглядом по кружевным линиям надписи, — ты одет не как положено писцам и каллиграфам? Все члены гильдии постановили и городской совет согласился с этим, что они буду носить фиолетовые мантии с капюшонами.
— Ну, — отвечал каллиграф, — я не член гильдии, да мне и удобнее ходить в моей одежде, ведь от этого мои работы не становятся хуже. Это всё, что я тут нарушил?
— О нет! — воскликнул чиновник. — Вовсе нет, главное твоё преступление состоит в том, что ты продаёшь свои работы, не будучи в гильдии. Ведь ты каллиграф, так? И писец, так? А у нас есть закон.... зако-о-он!
— Очень интересно, — спокойно ответил каллиграф, — а скажите мне, как именно звучит этот закон?
Чиновник раскрыл толстую книгу, которую держал при себе, открыл её и прочёл:
— Всякий, кто не будучи членом гильдии, продаёт изделия, производимые аналогичные тем, что производятся в этой гильдии, по жалобе гильдии да будет заточён в башню на 5 лет, затем изгнан из города, а его имущество должно быть отдано той гильдии, которая производила такие изделия, которые он продавал.
Чиновник поднял глаза... случайно снова зацепился взглядом за надпись и замолчал.... затем тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, и продолжил:
— Дело дошло до того, что горожане перестали заказывать документы у писцов... Собирайся, мы будем тебя судить!
Но вот что отвечал ему каллиграф:
— Ни одного правила я не нарушал. Одежду я ношу не гильдейскую, поскольку я не член гильдии. Ничего из своих работ я не продаю, так как все работы, помеченные моими подписями, остаются в моей собственности, а их нынешние владельцы только пользуются ими и могут в любой момент их мне вернуть. Цены я не назначал, я даже не знаю — кто и сколько денег опускает в ящик и опускает ли именно деньги в тот или иной момент. К тому же опускание денег в ящик никак не связано с моими работами, ведь опускают их тогда, когда покидают мой дом, а значит, либо уже с моей работой или просто так. Что же я нарушил, какой закон?
А ведь действительно вот вопрос:
что же нарушил в этом городе иноземец-каллиграф?