Родной берег 29
Илья торопился к маленькому домику, что притулился на ленинградской окраине. Много раз за лето он порывался попасть сюда, но не получалось. Их часть перебросили на другой участок, поэтому оказия, которая сегодня случилась совершенно неожиданно, дала солдату шанс увидеть родные лица.
Авдотья за лето проглядела все глаза, ожидая внука. Однако, он всё не шел. Наступила уже осень, а Илья не появлялся. Бабушка знала, что почта работает плохо, а вернее, не работает совсем, потому и не ждала писем. Но мысленно каждый день просила внучка подать весточку, хотя бы одно словечко, что жив.
Утром она неизменно вставала к иконе и молилась за своих детей – дочку, что уехала в эвакуацию, зятя и внука, что воевали с фашистами.
К концу 30-х годов икон в домах почти не было. Припрятали их, поверив, что религия – пережиток прошлого. А война началась, и полетели молитвы к небесному Отцу о спасении близких. Ленинградцам и вовсе, надеяться кроме Всевышнего, было не на кого. Конечно, стояли наши солдатики на городских рубежах, но ведь фриц был силен. Давил, обрек красавец – город на верную погибель. Придумал стереть его с лица земли. Чтобы не было и помина о гордости и славе земли русской. И ведь верили проклятые, что так и будет. Не могло в их сознании быть иначе. Иначе ни один народ не смог выдюжить. А ведь прошли фашисты всю Европу, загнав страны под свой каблук.
А тут споткнулись, встретили непокорность и непоколебимость. Не могли понять, что за вера такая делала этих людей стальными. Падал один, и тут же на его месте вырастал второй. Ни пули не пугали, ни распятия. Кровь лилась, как водица. А эти русские верили и стояли стеной.
И бабка Авдотья верила. Молилась неистово, чтобы Господь помог выстоять, найти силы, не сдаться. У самой-то нее, как и у мужа Митрофана, не было иной задачи, как только ждать и молиться. Да разве что приглядывать за Таисьей Григорьевной, которую внук отдал им на поруки. Женщина была настолько слаба, что не верилось, что она выживет. А она держалась за эту жизнь. Изо всех сил держалась, хотя сил тех совсем не оставалось.
Весь остаток той первой блокадной зимы Таисья пролежала будто в забытьи. Только летнему теплому солнышку удалось возвратить Таечку в действительность. Отошла она, окончательно пришла в себя, начала задавать здравые вопросы, восстановив в памяти все произошедшие с ней события.
Сразу же спохватилась детей – своих маленьких сыночка и доченьку. Ни у Авдотьи, ни у Митрофана не поворачивался язык произнести, что нет больше её деток.
- Нам ведь тебя внучок привез, Илюша, - рассказывала Тае бабка Авдотья.- Худущая ты была, одни кости. И будто не в себе. Ничего Илья про деток твоих не говорил. А мы ведь и не спрашивали, не знали, что они были.
- Были. Маленькие мои. Двойняшки мои, по четыре годика всего им, - откликалась Таисья.
Сил разговаривать у неё не хватало. Только по слезам, что прокладывали дорожку на впалых щеках, старики понимали, как же этой молодой женщине невыносимо тяжело. Бабка Авдотья и за нее молилась. Просила, чтобы дал Господь матери сил принять потерю своих детей.
Таисья теперь ждала Илью не меньше, чем Авдотья. Только он мог прояснить, куда же делись ее детки.
Дед Митрофан помогал Тае выйти на крылечко, усаживал на ступеньки греться под теплым солнцем. Ноги Таисью держали плохо, дрожали. Каждый шаг давался с невероятным трудом. Сердце словно воробей, билось где-то в горле, перекрывая дыхание. Хотелось лечь и не шевелиться. Но она заставляла себя подниматься, терпеть, дышать. Четверо ее детей были разбросаны по белу свету, и ни об одном она ничего не знала.
- Мне найти их надо, - говорила она бабке Авдотье.
- Найдешь, милая, найдешь, - вздыхала бабка и в бессилии садилась рядом.
С ранней весны они с дедом пропадали в огороде. Насколько хватало сил, перекапывали землю. Как зеницу око всю зиму хранили семенную картошку. Соблазн ее съесть был невероятно велик. Приходилось стукать себя по рукам, забывать о запасе, каждый раз напоминая, что иначе вторую зиму не перенесут. И всё равно в особо голодные периоды, доставали по паре штук, отваривали вместе с кожурой, разминали потом в этом отваре и хлебали, чуточку заполняя голодные желудки.
Как только картофелины внесли в землю, дед Митрофан перешел на ночное дежурство в огород. Спал рядом с грядками, боясь, что кто-нибудь вытащит картошку из земли. Голод не оставлял людям шансов.
Но обошлось. Вскоре поднялись ростки и дед с бабкой на них не могли дышаться. Посеяли и всё остальное – морковь, свеклу, огурцы, брюкву. Тогда и появилась надежда осилить вторую блокадную зиму.