"Повести временных лет" предшествовала "устная летопись", так считали некоторые исследователи, в частности Дмитрий Лихачёв. В поисках устного нарратива нам удалось выделить в летописном тексте поэтические отрывки, которые могли лечь в основу рассказов о событиях IX - начала XI веков.
В этом очерке мы познакомим вас с отрывком о князьях IX века Аскольде и Дире, стихи о которых удалось обнаружить впервые. Это открытие также показало, что в летописи разные отрывки могли соединяться в единое поэтическое полотно. Вероятно, настоящая "устная летопись" была похожа на "Слово о полку Игореве", а её главным героем также был князь Игорь.
Древние стихи в летописи
Чтобы "устная летопись" была достоверной, нужно чтобы она опиралась на сведения, передававшиеся из поколения в поколение. Стихотворная форма для такой информации выступала своего рода "контейнером" и гарантировала подлинность сведений, дошедших от очевидцев событий.
В скандинавской традиции так работали составители саг, подкрепляя свои рассказы стихотворными висами и ссылками на скальдов, которые были участниками описываемых битв и других событий.
Так ли работал наш летописец при Ярославе Мудром?
В настоящее время мы можем говорить о том, что в летописном тексте содержатся поэтические отрывки о князьях Кие, Рюрике, Олеге, Игоре, Святославе, Мстиславе и княгинях Ольге и Рогнеде. Стихи сохранились, прежде всего, в цитатах Олега, Ольги, Мстислава, Рогнеды а также в славлениях полян, руси и князей Святослава и Мстислава.
К X веку мы отнесли создание отрывков о Кие, Олеге, Ольге и Святославе. Самые ранние были написаны ещё в княжение Игоря. Часть отрывков принадлежат современникам летописца XI века или ему самому: стихи о Мстиславе и Рогнеде.
Ещё часть стихов о событиях IX-X века, как мы полагаем, также принадлежит летописцу, который сфабриковал их при подготовке брака Ильи Ярославича и сестры датского короля Кнуда по имени Эстрид: это отрывки о призвании варягов, приятии Смоленска, о захвате Киева и вокняжении там Игоря.
Маркером фальсификации являются скрытые в этих строчках в виде созвучий имена датских вождей IX века, вероятно, взятые из западных источников - Убби, Ингваря и, собственно, Орика-Рюрика.
Если автор сам писал стихи, то можно ли сказать, что они составляли единый по стилю, форме и функции элемент в композиции летописи?
Утвердительно - нет.
Не отрывки, а лоскутки
Ни "вис", ни имён "скальдов" летописец в открытом тексте не приводит. Наш летописец писал историю, лишь изредка вплетая в текст поэтические строчки. Но чаще наш историк "расплетал" стихи на прозу, которая названа в заглавии летописи XII века "повестями".
У нас есть, например, летопись Иакова Мниха (1070-е годы), которая восходит к концу X века (и, вероятно, тождественна так называемому Васильевскому летописцу князя Владимира Святого). В ней начало перечисления побеждённых Владимиром народов носит явно поэтический характер.
Идѣже идяше,
одолѣваше:
радимицѣ побѣди
и дань на нихъ положи,
вятичи побѣди
и дань на нихъ положи...
Если открыть "Повесть временных лет", то легко обнаружить переложение этих и последующих строк о завоеваниях князя в погодные записи:
"Семъ же лѣтѣ и вятичи побѣди и възложи на ня дань... В лѣто 6492. Иде Володимиръ на радимици...".
Так летописец Ярослава (или его ученик) работал со стихами: не украшая ими текст и не приводя в качестве доказательств, а создавая из "песни" летописную запись, поэтичность которой стремилась к нулю.
Сопоставляя Новгородскую первую летопись и "Повесть временных лет", мы можем наглядно убедиться в убывании поэтичности по мере нарастания летописного текста: статьи XII века буквально созданы из обрывков стихов там, где ещё в перой трети XI века в летописи имелись вполне целостные отрывки.
Иногда поэтическая составляющая даже намеренно уничтожалась как языческая (ученик Феодосия в случаях с язычеством Кия и волхвами Олега).
Летописец Ярослава и его последователи работали со стихами подобно его скандинавским коллегам, писавшим саги на основе вис, но форма "цитирования" стихов в летописи отличалась от цитирования вис в сагах. В то же время мы знаем пример "расплетания" вис о русских князьях из второй песни о Гудрун в тексте "Саги о вёльсунгах". Во многом у русских и скандинавов это была одна и та же технология.
Сага о Рюриковичах
Не секрет, что многие летописные истории повторяют "бродячие" сюжеты, известные скандинавским сагам. Так что летописец был знаком с этим скандинавским жанром, а русская летопись XI века - это древнейшая запись своего рода саги о русичах или варягах, но сделанная на славянском языке (с редкими вкраплениями скандинавских слов: суд, луда, шеляг, скедия).
Роль поэтических вис, которые доказывали правоту авторов саг, в летописи Ярослава, вероятно, выполняли поэтические цитаты слов героев. По крайней мере летописцы не решались исправлять слова князей и княгинь, если они дошли до них в целостном виде.
Единство русской и скандинавской традиции работы со стихами для создания исторической прозы в 1030-е годы подтверждает как раз прямая ссылка на скандинавские стихи в поэтических словах Рогнеды, в которых зашифровано имя Эрпа как отсылка к стихам "Эдды". Сами скандинавские стихи и имена в летописи не приводятся.
Аналогично летописец ссылается, не упоминая их, на саги об Эймунде и о Хаконе Могучем, которые, предполагается, слушателям или читателям хроники были знакомы. При этом ссылка на сагу о Хаконе содержится в стихах о битве под Лиственом 1024 года, то есть принадлежит самому летописцу Ярослава.
Кроме того, исследователи подметили, что наш летописец выбрал для истории русских князей скандинавский формат произведения о предках, известный по "Перечню Инглингов", написанному скальдом второй половины IX века Тьодольвом из Хвнира. А "формат" этот заключается в описании героических смертей правителей-предшественников. Именно поэтому мы так хорошо знаем, как умерли князья Олег, Игорь, Святослав, Олег и Ярополк Святославичи, Рогволод и княгиня Ольга.
Однако, "Перечень Инглингов" отличается от летописи единством поэтического полотна. Более близка по форме к сказанию русской летописи о IX-X веках "Сага об Инглингах", написанная Снорри Стурлусоном в XIII веке на основе и с цитированием "Перечня".
"Перечень" и "Сага" Инглингов соотносятся между собой примерно так, как русские песнь и повесть начала XI века. Песнь - это компактный поэтический отрывок, восходящий к песенному музыкальному искусству. Повесть - это рассказ о каком-то событии или человеке, который может включать в себя, в том числе, и песни.
Мы знаем "повести временных лет", а были ли, как в паре саги и перечня Инглингов, "песни временных лет"?
Песнь и повесть в Древней Руси
В русской традиции и песнь, и повесть называются жанрами, которыми одинаково владели русские песнотворцы. Вот что пели в храмах на Руси конца XI века о византийском поэте-гимнографе VI века Романе Сладкопевце:
Цѣвьница бы небеснаiа
гоусли же всякы
къ себе привлѣча разоумъ
повѣстьми своими
и красьными ти пѣвании.
Репертуар Романа, уподобленного небесным музыкальным инструментам и напоминающего своим "скачущим" поведением одновременно царя Давида и песнотворца Бояна, включает "повести" (поучения) и "певания" (пения). Автор "Слова о полку Игореве" также называет своё произведение то песнями, то повестью.
Хотя, конечно, степень плотности стихов в "Слове" гораздо выше, чем в начальной части "Повести временных лет" или в "Саге об Инглингах".
Судя по всему, выборочно цитируя и пересказывая, но не включая в целостном виде в летописные повести поэтические песни, хронист Ярослава использовал их как устное приложение доказательства подлинности рассказанной истории. Иначе трудно объяснить, почему написанные специально стихи о призвании варягов на славянском и скандинавском языках не вошли в летопись. Они были озвучены как подлинная история, а затем переработаны в летописные статьи.
И, так как слушателями стихов о призвании варягов были скандинавы, то поэтическая форма была выбрана для рассказа о предках Ильи Ярославича намеренно, так как именно этим приёмом пользовались скандинавы. В славянских сказаниях это было необязательным.
Мы знаем, какие именно стихи написал сам летописец - повествующие о событиях от Рюрика до Игоря. И вот в этой части мы и можем обнаружить остатки некоего подобия поэтического "перечня" историй о княжениях, "устную летопись", или, скорее, россыпь песен о прошлых временах.
Накопление знаний о поэтических отрывках в летописи привело нас к весьма серьёзному прогрессу, когда мы открыли строчки об Аскольде и Дире.
Стихи об Аскольде и Дире
В прошлом очерке мы обнаружили стихи о правлении князя Игоря Старого в Киеве, написанные летописцем около 1031 года вместе со стихами о призвании варягов. Мы также отметили, что созвучиями к именам князей насыщен весь текст, повествующий о приходе варягов и походе Олега и Игоря по Днепру.
При приближении повествования летописи к моменту захвата Киева Олегом и Игорем мы встречаем помимо созвучий с именем Игоря одну интересную аллитерацию со звуком "к". Например, в уже цитируемом отрывке:
И придоста къ горамъ киевьскымъ,
и узрѣста город[ок]ъ Кыевъ.
Здесь форма "городок", взятая из Устюжской летописи, выдаёт всё тот же мотив умаления размеров Киева перед размерами Смоленска, о котором мы уже писали, и который не вошёл в явном виде в "Повесть временных лет". Но при этом мы видим повторяющуюся аллитерацию-гугнение, которая образуется этим словом: "къ горамъ" - "городокъ Кыевъ". Она сохранилась во всех версиях текста во фразе с выражением "къ горамъ киевьскымъ".
К чему эта "гусиная" аллитерация, хорошо известная, например, по диалогу Гзака и Кончака в "Слове о полку Игореве"?
Во всех версиях текста сохранилось следующее за описанием прихода Олега и Игоря "ко горам" упоминание имён Аскольда и Дира, княжащих в Киеве. Как звучала изначальная фраза, мы сказать уже не можем, но, вероятно, "гугнение" ко/го/кы подсвечивает аллитерацию имени Аскольда и названия Киева.
То, что аллитерация неслучайная, говорит употребление слова "выскакаша" при описании засады, которую устроил Олег для Аскольда и Дира. Именно употребление таких слов, которые уже сами содержат "гугнение", выдаёт нам поэтические отрывки и аллитерации в текстах. К примеру, слова "веверица", "робичича" в ПВЛ, "пополох" - в Киевской летописи, "зигзица" или "паполома" в "Слове о полку Игореве", сочетания "въ Воротни" у Иакова Ноги или "къ Киеву" в "Слове".
И, действительно, по этой наводке мы впервые находим замечательную аллитерацию к имени Аскольда, киевского князя IX века.
Почти весь текст для реконструкции строк мы взяли в "Повести временных лет", добавив к нему лишь указание на то, что из ладей выскочили воины Игоря, как об этом сказано в Новгородской летописи. Такая компиляция оправдана аллитерационными связями этого удивительного отрывка, в котором и Игорь, и Олег выступают как активные лица при завоевании Киева.
Отметим, что был соблазн избавиться от Игоря и Дира в этой реконструкции, но изначальное присутствие их имён в отрывке подкрепляется внутристрочными аллитерациями, первая из которых является оконечной: "и выскакаша" - "Игореви", "и рече" - "Дирови". Межстрочное созвучие "Игореви"-"Дирови" закрепляет место этих персонажей в отрывке и событии.
К имени Аскольда применено имяславие в виде составной аллитерации "из лодѣи" - "Асколъдови". Чуть выше по тексту это созвучие повторяется в словах "потаиста вои въ лодьях". Интересна полногласная ославяненная форма имени Аскольда как Асколод и созвучие к нему в форме Аислод, которое также может быть неслучайным и скандинавским.
Мы видим также, как гениально гугнение ко/ко применено одновременно к имени Олега и Аскольда. Поэтому при всём желании мы не сможем избавиться в истории взятия Киева от Олега, как это сделано в Новгородской летописи.
При этом имя Олега также использовано в весьма архаичной форме с ударением на первый слог и звучащее в нашей реконструкции как Ольго, что является русско-варяжской формой с "оканьем" имени датского конунга Хельги Смелого (Острого), отражённой в латинских источниках как Хейлиген и Хейлиго (Heiligo).
Самое интересное, что гугнение "ко/ко" в этом отрывке применено точно так же, как и в "Слове о полку Игореве": для имяславия и открытия цитаты.
И это удивительное открытие!
Единое полотно поэзии
Вот как аллитерация "ко/ко" использована в "Слове".
И рече Гзакъ къ Кончакови:
"Аще его опутаевѣ
красною дѣвицею,
ни нама будетъ сокольца,
ни нама красны дѣвице,
то почнутъ наю птици
бити въ полѣ Половецкомъ.
В нашем случае две реконструированные строчки открывают поэтическую цитату, которую мы ранее приписали Олегу, что и подтверждает реконструкция с аллитерацией ко/ко.
И здесь два разных отрывка образуют единое поэтическое полотно.
Интересно, что аллитерации и рифмы в этих двух соединённых отрывках предусматривают проявление "еров", то есть чтения "ъ" как краткого "о", а "ь" как краткого "и". Также отметим, что длинные строчки написаны в "волнообразной" стилистике, характерной для "пьесы" об Ольге. Пятистишие не вписывается в этот размер и стиль, но больше походит на пятистишия из сказания о Кие.
Между двумя частями этого отрывка отсутствует какая-либо поэтическая связь.
В этом объединённом отрывке размерность вводного текста и самой цитаты разнятся. Аналогичное явление мы видим, например, в отрывке про князя Изяслава Городецкого в "Слове о полку Игореве", в котором поэтическая цитата не совпадает по размеру с основным поэтическим отрывком.
Состыковки поэтических отрывков разного размера и характера в "Слове о полку Игореве" встречаются много раз. В тексте есть проза, песни, припевки, отбивки-восклицания, обращения к публике. Это придаёт поэме театрализованный характер.
Ранее мы встречали только отдельные поэтические отрывки в прозаических текстах или отдельные небольшие поэтические произведения. Достаточно крупные поэтические отрывки с разноформатными частями встретились нам лишь в "Повести об убиении Андрея Боголюбского" и в киевской летописи XII века. И вот теперь мы видим похожую формацию в тексте летописца Ярослава Мудрого, который на 150 лет старше "Повести", Киевской летописи и "Слова о полку Игореве".
Схожую разноформатность, как для стихов об Аскольде и Дире, нужно признать и за отрывком о приятии Смоленска, где подход к городу, цитата смолян и кульминация с выходом Олега выполнены в разных метрических системах.
С учётом того, что поэтические отрывки и аллитерированные строчки, описывающие деяния Рюрика, Олега и Игоря, имеют большой удельный вес в начальной части летописи, можно предположить, что, действительно, существовала поэма-повесть о князе Игоре, схожая по своей форме со "Словом о полку Игореве".
Та самая гипотетическая "устная летопись".
Поэтическая повесть летописца Ярослава Мудрого
Ранее мы определили летописца Ярослава как автора отрывка про киевских варягов Игоря и пятистишия о княжеском достоинстве Олега, датировав первый из них 1031 годом. Явно, что и отрывок про ладейную засаду на Аскольда и Дира относится к тому же произведению о походе Олега и Игоря по Днепру, остатки которого мы наблюдаем в летописном тексте.
Мы считаем, что именно летописец Ярослава объединил в одно правление Аскольда и Дира, о которых он знал по их могилам в Киеве и по каким-то устным источникам. Указывая на расположение могил, летописец или его последователь (Никон) применил приём аллитерации имён князей и имён святых:
"И погребоша и Асколда... На тои могылѣ постави Олма церковь святого Николу, а Дирева могыла за святою Ириною".
Что касается устного источника, то им мог быть рассказ о походе Олега по Днепру через Смоленск и Киев за море, в котором мы встретили аллитерации на имя Орика и южнорусское произношение имени Игоря. Но, даже если этот источник был древним и поэтическим, он был переработан летописцем Ярослава.
В его композиции Аскольд и Дир, правившие и похороненные отдельно, были объединены в пару соправителей и даже, по заведённой у скандинавов фольклорной традиции, в пару братьев. Сделано это для того, чтобы уравновесить пару Олега и Игоря, в которой оба героя должны были играть равноправные роли. Это был честный поединок "два на два" князя.
Условная повесть о походе Игоря и Олега, как мы видим, была написана вместе с черновиком варяжской легенды в Англии в 1031 году. Это объясняется целью поездки, связанной с династическим браком и необходимостью установления происхождения отца Игоря.
Вероятно, Кнуду Великому было явлено произведение об Олеге и Игоре, а также об отце Игоря, которые сопоставлялись с датскими конунгами IX века через аллитерации, вплетённые в текст и понятные без перевода. Все три персонажа (Орик-Рюрик, Олег и Игорь) обладали княжеским достоинством, в отличие от самозванцев Аскольда и Дира.
В целом рассказ о призвании варягов, походе Олега и вокняжении Игоря в Киеве имеет композиционную завершённость.
Начинается он с основания Киева и установления с него хазарской дани, а также выплаты дани варягам, приходящим из-за моря, племенами северной конфедерации. Далее идёт сюжет об изгнании варягов, усобице и установлении легитимной власти варяжского князя в Новгороде. Затем эта власть с помощью оружия Олега и легитимности Игоря, сына призванного князя, распространяется на Смоленск и Киев.
Сквозь этот сюжет проходит мотив строительства городов, связанный со скандинавским названием Руси (Гарды - "города"). Город строят Кий с братьями, но уступают власть хазарам; города строят славяне, изгнавшие варягов, но это приводит к усобице. Города строит Игорь, правя в Киеве, и устанавливает выплату дани варягам.
Сюжет завершается женитьбой Игоря на Ольге и рождением Святослава. Из двух вариантов сообщений летописи о женитьбе князя нужно выбрать новгородский, где Игорь действует самостоятельно без Олега (текст с аллитерацией слова "смыслена" и имени Святослава):
"Приведе себѣ жену от Плескова, именемъ Олгу.
И бѣ мудра и смыслена,
от нея же родися сынъ
Святославъ".
Получается достойный финал саги о варягах, который подтверждается величеством Руси и Киева ("краса и гордость Греции") при Ярославе Мудром, потомке Игоря, повторившем путь предка по завоеванию Киева.
Нам видится, что в летописи, доведённой до 1016 года, начальная часть к 1030 году не была написана. И она формировалась на основе письменных византийских и латинских источников с датами за счёт устных поэтических произведений, среди которых были как оригинальные отрывки X века, так и сфабрикованные самим летописцем в ходе посольства к Кнуду Великому стихи.
В ходе интеграции данной части в летописное повествование перечень песен был превращён в летописные повести с разной степенью сохранности этого поэтического полотна, которое полностью утратило своё единство.
При большом желании, можно даже частично реконструировать эту "устную летопись" об Игоре Старом на основе текстов Новгородской летописи, Устюжской летописей и "Повести временных лет", но в изначальном виде этот текст, естественно, уже безвозвратно утрачен.
Ps. Заметка о влиянии на скандинавскую традицию
В скандинавской традиции история с засадой на Аскольда и Дира прижилась и также связана с двумя "русскими" братьями, предводителями греческой земли и русского войска Дием (Дионом) и Даксом (Даксоном). Даксон применил хитрость для пленения Хвитсерка, сына Рагнара Лодброка, выдав воинов в повозках за купцов, чтобы они могли проникнуть в город, где жил конунг с дружиной.
У нас есть даже текстуальное совпадение между русской летописью и текстом датского историка Саксона Грамматика (XIII века): hospiyis - "гости", simulata mercatione - "творящася гостьми". В имени Дия многие видят перекличку с именем Дира, но делать на этом основании какие-то выводы сложно.
Зато можно сделать некоторые статистические выводы о связи летописных "бродячих" сюжетов со скандинавскими "русскими" эпизодами. Нам кажется, что "бродили" эти русские сюжеты не из Скандинавии на Русь, а наоборот - с Руси в Скандинавию.
Все эти сюжеты - о приходе Олега, городах Рюрика, приятии Смоленска, убийстве Аскольда и Дира, наставничестве и смерти Олега, мести Ольги - вошли в скандинавскую и европейскую эпическую и литературную традицию. Последующие князья до Владимира хуже отразились в этой традиции. Можно предположить, что эти сюжеты попали в европейские придворные круги в том числе в 1030-е годы - в период подготовки брака Ильи Ярославича и Эстрид.
В спорах текстологов о первичности русских или скандинавских источников с одинаковыми сюжетами нужно занять русскую сторону хотя бы потому, что русская летопись была записана гораздо раньше скандинавских саг.
Оставайтесь на канале
#саги #летописи #русь #история России #варяги #поэзия