Погода резко испортилась. Холодный дождик с ветром поливал продрогшую землю. А бабушка Нюра радовалась:
- Это хорошо, Люся! На следующий год будет много ягод и яблок. Напитается земля влагой. Такой дождик называется зарядковый. Раньше-то, если дождей не было осенью, мы поливали и яблони, и вишни, и смородину.
- Сколько всего ты знаешь бабулечка. Мама сказала, что мы с ней завтра в церковь пойдем. Под дождем идти не очень приятно.
- А тебе бы все только приятно было. Ничего, не сахарные, дойдем.
- А ты с нами тоже пойдешь?
- Пойду потихоньку. А мальчишки пойдут?
- Нет, они с папкой дома останутся. Мама сказала, что они два часа там не выстоят, баловаться будут. А у нее дело серьезное, не до них.
-Ну, ладно, в другой раз сводит и их. А ты с утра ничего не ешь, тебе мама говорила про это?
- Говорила. Ничего, потерплю.
- А про исповедь? Надо тебе подумать, что ты нехорошего сделала и рассказать батюшке. Он выслушает, помолится за тебя и отпустит тебе эти грехи. Поняла?
- Поняла. Я на бумажечку запишу, что вспомню.
- Вот молодец. Хотя какие у тебя там грехи? Представить себе не могу. Ты такая хорошая девчоночка.
- Я подумаю, бабушка Нюра. Вспомню, что-нибудь.
Если Люсе нужно было изо всех сил напрячь свою память, чтобы вспомнить свои оплошности, то Авдотье и напрягаться не надо. Грехов выше крыши. На людей злилась, ругалась и с мужем, и на детей.
Проснулась Авдотья в воскресенье рано.
Затопила печку, приготовила завтрак, накормила скотину, умылась, причесалась и пошла будить дочку:
- Люсенька, вставай! Пора уже!
- Ой, мама! Я уже не сплю. Так славно дрова потрескивают! А мы опаздываем?
- Ещё нет. Слезай с печки, умывайся, одевайся и пойдем. Вон и бабушка Нюра уже идет.
Люська вихрем спрыгнула со своей любимой печки, умылась, натянула платьице, пока баба Нюра топала по тропинке к их дому.
- Я готова! - отрапортовала она матери.
Авдотья надела на нее крестильный крестик, лежавший за иконой с давних пор, протянула ей толстую кофту:
- Надень под пальто, дочка, а то простудишься. Холодно, подморозило на улице.
- А в церкви запарюсь.
- Ничего, если там жарко, снимем пальто. Степ, - растолкала мужа Авдотья. - На плите каша рисовая, молочная. Сам поешь и мальчишек накорми. Да печку закрой вовремя, не упусти тепло, там щи стоят, доходят. В обед поедим. Все, мы пошли.
И вот по дороге идут три поколения. Люська посередине. Держит под руки мать и бабушку Нюру. Под ногами хрустит тоненький слой льда, припорошенный первым снежком. Звонит колокол, призывая верующих на службу, звуки его заполняют все пространство и уносятся в поднебесье. В ответ заскулила соседская собака, подпевая переливам колокола. Запрыгнул на забор котишка странной масти.
- Мам, посмотри, какой котик. Сам беленький, а мордочка оранжевая.
Вместо матери ответила бабушка Нюра:
- Это он консервную банку лизал, Люсенька, из-под кильки, вот и вся масть. Не приставай с вопросами к маме. Видишь, ей не до этого.
А Авдотья шла бледная, она переживала из-за предстоящей исповеди. Никогда ещё ей не доводилось каяться в грехах. Колокол отзвонил, а наша троица только подходила к храму, возвышающемуся над селом, над речкой. Умели в старину выбирать место для церкви. Голубые купола четко вырисовывались на пасмурном сером небе.
В церкви пахло чем-то приятным, потрескивали свечи в полумраке. На Люську со всех стен смотрели лики с золотыми нимбами, в которых отражались огоньки лампадок. Авдотья вслед за бабушкой Нюрой крестилась и клала земные поклоны. Люська им во всем подражала. Они поставили свечи, купленные в иконной лавке, Спасителю, Богородице, святым и встали в очередь на исповедь. Люди подходили по одному к бородатому батюшке, стоящему около аналоя, типа небольшой трибуны с лежащей на нем толстой книгой. Бабушка шепнула, что это Библия. Люське было интересно, о чем говорит женщина батюшке. Она вытянула шею, прислушиваясь. Но напрасно.
- Баб Нюр, что они так тихо говорят? Я ничего не слышу.
- А тебе и не надо слышать, золотко. Это тайна. Только батюшка ее должен знать. И ты тихонько рассказывай о своих проказах, когда подойдёт наша очередь.
- Ладно. Я поняла.
Подошла очередь Люськи. С замирающим сердцем она подошла к аналою, назвала свое имя.
- Я слушаю тебя, Люся. Расскажи, что плохого ты совершила, в чем желаешь покаяться.
- Я ругалась с братьями, ленилась, один раз в дневнике исправила тройку на пятерку.
- Ты поняла, что это плохо?
- Да. Я так больше никогда не буду делать.
- А на исповеди раньше бывала? Причащалась?
- Нет, никогда.
- Послушай меня, Люся. Исповедоваться и причащаться нужно обязательно, если хочешь прожить долгую и счастливую жизнь сама и чтобы твои родители тоже жили долго и счастливо, за них нужно молиться. Поняла?
- Поняла.
Батюшка покрыл голову Люськи длинным фартучком с вышитыми крестиками, называемым епатрихилью, и прочитал разрешительную молитву. Потом пошла исповедоваться Авдотья. Люська видела, как горячо рассказывала батюшке мать о своей жизни, слезы ручьями текли по ее щекам. Батюшка Антоний долго о чем-то ей говорил. Она соглашалась, кивая головой. Наконец-то и над ней была прочитана разрешительная молитва.
Бабушку Нюру исповедовали быстро. За две недели, что она не исповедовалась, грехов накопилось немного. Потом началась служба. Люське казалось, что она попала в старую старую сказку. Все ей казалось волшебным, сказочным. Нежное пение, речь батюшки, непонятная, но завораживающая, запах ладана и позвякивание дымящего кадила. А потом она встала в очередь за причастием серебряной ложечкой в рот ей влили красное вино, дали кусочек просвирки и со скрещенными на груди руками она пошла к столу, где стояли золочёные вазочки с необыкновенно вкусным компотом и лежали кругленькие просвирочки. Батюшка прочитал проповедь. Люська слушала очень внимательно, стараясь запомнить каждое слово. Зазвонил колокол, значит служба закончилась.
Домой шли в восторженном настроении. Ноги просто летели, может быть, после причастия, а ,может быть, оттого, что дорога шла под горку. Выглянуло из-за туч солнышко, озарив храм, на куполах засияли звёздочки.
- Ну, что тебе посоветовал батюшка Антоний? - спросила бабушка Нюра.
- Пока не скажу. А то не получится, - загадочно улыбнулась Авдотья.