Тёплый свет от небольшой печи медленно разливался по избе, в сумраке в котором еле угадывались старые бревенчатые стены и низкие полки с засушенными травами. Илья сидел на краю печи, облокотившись на подушку. Мощные плечи и широкие ладони указывали на силу, скрытую в нём, но взгляд был тяжёлым, застывшим, словно вглядывался он в нечто далёкое за пределами простой деревенской избы. Больше трёх десятков зим прошло с тех пор, как он родился, но весь этот долгий срок тело несло в себе странную, необъяснимую слабость. Не хож быль Илья. Шести пал, да еще и редко когда говорил.
Он глядел в огонь, ощущая, как тепло лениво ползёт по телу. Уж не раз ему являлись странные сны, в которых вода, блестя под лунным светом, шептала манила его к неведомому озеру.
Матушка Ильи каждое утро поднималась до первых петухов, готовила нехитрый завтрак и с тихим вздохом начинала хлопоты. Её лицо, тёплое и белое, как хлебный мякиш, скрывало за днями заботы и труда неизбывное чувство боли за сына, сидящего без движения у печи. Когда она проходила мимо него, мягко касалась его волос, как бы прощаясь, уходя по делам в поля. Но Илья чувствовал её печаль и усталость, то, как её плечи слегка опускаются от тяжести, что всё ложится только на неё и батюшку.
Он часто горько думал о том, что его немощность, не дают ему помочь ей ни в одном деле. И как же сердце его ныло от обидных слов и насмешек соседских мальчишек, что, смеясь, пробегали мимо окна, шептались и показывали пальцами. Они, не зная боли и тоски в душе Ильи, кричали порой в окно, звали его «нежильцом», не задумываясь, как жжёт каждое слово, оставляя рубцы на сердце.
Бывало, девушка с соседской улицы, Мария, шла мимо избы Ильи с подружками, смеясь, весело переговариваясь между собой. Её глаза, будто летнее небо, светились чистотой и добротой, и сердце Ильи при взгляде на неё начинало биться сильнее, несмотря на немощь тела. Он знал, что многие из молодых ребят в деревне пытались завоевать её сердце, и не раз видел, как сватались к ней, принося гостинцы и цветы. А сам он только и мог, что сидеть у забора, куда его выносили матушка с батюшкой, и глядеть в её сторону, тягостно вздыхая.
Каждый вечер, когда день стихал, родители осторожно поднимали его до наступления ночи чтобы вынести побыть у околицы. Илья смотрел на улицу, как рабочая жизнь в деревне медленно затихала, как молодёжь собиралась кучками, шли гулять к речке. Он видел, как смеются и болтают. А Илья сидел тихо и слушал ночную тишину, в которой, как ему порой казалось, и звучал ответ на его тоскливое сердце.
В долгий вечер, когда деревенская улица уже погружалась в тишину, отец и мать Ильи с трудом, опираясь на стены, уселись рядом с ним у печи. Оба уже седы, лица изрезаны морщинами, а плечи согнуты жизненными невзгодами и тяжелой работой. Мать скрючила руки, натруженные до синевы, и положила их себе на колени, с лёгким покачиванием стараясь унять боль. Отец, молчаливый и суровый, сидел рядом, опустив голову, и глядел на потрескивающие угли. Глаза его, хоть и мутные от времени, блестели слезой от горькой мысли, что не сможет оставить сыну в наследство ни силы, ни благополучия.
– Илья, – сказала мать, с трудом подбирая слова, будто боялась их произнести, – нас с отцом не осталось уже надолго. А как нас не станет, ты один будешь, совсем один… Кто за тобой глядеть будет? Кто накормит тебя, кто к свету вынесет?
Она тяжело вздохнула, взяв за руки его. Отец, откашлявшись, добавил, не поднимая головы:
– Как бы ни было больно мне это говорить, сынок… Но тебя не на кого оставить. И если мы уйдём, ведь ты, как дитя малое, останешься.
Илья, услышав это, сжал руки и глянул на родителей, пытаясь найти в их словах то, чего там не было — надежду. Он знал, что старики правы, знал, что их боль от того сильнее, что они понимают: не видят будущего для своего единственного сына. Но сердце его стукнуло крепче, и в глазах появилась решимость, которая раньше была ему незнакома.
– Мать… батюшка, – сказал он, едва сдерживая дрожь в голосе. – Я вас люблю. Нет мне никого ближе на свете. Да только не смейте вы думать, будто вы у меня зря на свете есть, будто только вам и страдать в жизни. Всё будет хорошо. Вы у меня самые добрые, самые дорогие.
Он сжал руку матери, чувствуя её слабое пожатие, и продолжил, стараясь вложить в голос ту уверенность, которой ему самому не хватало.
– Я жив, и не зря я тут на свете. Кто знает, может, когда-нибудь и встану я, да помогу вам, как мечтается. Вы мне верьте, а всё остальное – бог увидит. Только держитесь, мать и батюшка, для меня держитесь.
Мать заплакала, тихо, сдержанно, будто боялась, что Илья увидит её слёзы и утратит свою уверенность. Отец отвернулся, борясь с комом в горле, чтобы не дать воли слезам.
– Мы верим, Илья, – выдавил он наконец, глядя в сторону, – но горько нам видеть твою боль. Да только, прости уж нас за всё, что не дали тебе. Прости…
– Нет, не за что вас прощать, – ответил Илья твёрдо, чувствуя, как откуда-то изнутри в его душе поднимается тёплый, крепкий свет. – Вы мне жизнь дали, вы мне душу дали. Это больше всего на свете ценю.
Тишина опустилась на избу. В этот момент, сидя бок о бок, они словно поняли друг друга глубже, чем могли бы словами.
Тишина в избе была нарушена резким скрипом двери. На пороге появился сосед, весь взъерошенный, запыхавшийся и с глазами, полными ужаса. Он еле отдышался, но сразу же прокричал:
— Бегите, люди добрые! Бусурманы в деревню грянули! Всех жгут и всё крушат, в подполь прячьтесь, пока не поздно!
Его слова, как удар грома, разнеслись по комнате. Мать Ильи ахнула и схватилась за сердце, а отец, тяжело опершись на стены, мгновенно принялся искать путь для спасения. Сосед, переведя дыхание, бросил ещё один взгляд на семью и, ни слова не говоря, выскочил обратно, зная, что каждый миг на счету.
*****
Рассвет застал деревню в пламени. Бусурманское войско вторглось ночью, как вихрь, сея хаос и ужас. Пламенные языки взметнулись над крышами, разрывая спокойствие тёмного неба. Дом за домом с глухим треском рушились в огне, а в воздухе стоял едкий запах сгоревшего дерева и разорённого очага. Люди, как тени, выскакивали из жилищ, пытаясь укрыться, но под саблями не было спасения.
Цепкие жадные руки воинов, словно вороньи когти, хватали всё: ценное добро, девиц за волосы. Молодых женщин выволакивали наружу, связывали тонкими верёвками и сажали на цепи. Они хохотали, смотрели на лица, искажённые страхом, и, словно звери, находили в этом удовольствие. Стариков не пощадили: сабли опускались на них, не оставляя ни шанса на жизнь. Обречённые, согнувшиеся в поклоне перед смертью, падали на неё, а земля, казалось, впитывала их кровь с глухим стоном.
Подожжённые избы горели в ещё тёмной утренней дымке, освещая лица воинов, довольных своей добычей деревня оказалась зажиточной. Когда, наконец, солнце поднялось, басурмане согнали тех, кто уцелел, на деревенскую площадь. Илья был выставлен на посмешище, когда нашли его пощадили показать захотели всем. Его, полуживого, выволокли из дома, бросив на колени перед воеводой.
Воевода был широк в плечах, с животом, нависавшим над поясом, и глазами, смотревшими с мерзкой, ленивой усмешкой.
Воевода, поправив нагрудник, грубо толкнул ногой лежащего на земле Илью и обернулся к писарю, ухмылка на его лице была шире обычного, как у зверя, что почуял запах крови.
– Погляди, кто перед нами! – начал он с ленивым презрением, склонившись к Илье, будто разглядывая редкого зверя. – С виду — могучий русский богатырь, а на деле… калека. Ноги-то едва волочит. Да и силы нет ни в руках, ни в ногах
Писарь, с улыбкой, которая больше напоминала волчий оскал, с интересом приблизился к Илье, наклоняясь к его лицу.
– Воистину, великие дела вершатся на наших глазах, господин, – протянул писарь, коснувшись подбородка Ильи. – Вот бы показать его нашим войскам, чтоб и они знали: русские богатыри не страшны. Сломаем дух его, чтоб не мог ни слова сказать. А язык ему вырвать… чтоб и шепотом не грозил.
Илья, стиснув зубы, пытался отвести взгляд, но встречался с бездушными глазами писаря, в которых был лишь холод и насмешка.
– А что, когда приведём его к хану, – продолжил воевода, отворачиваясь, но с ленивым жестом указывая на Илью, – пусть все видят: и сила их сказочная, и дух — всё обман. Такого возьмём с собой, калека-богатыря. Будет для нас талисманом, живым позором русичей. А всем скажем, что сломали его.
Писарь кивнул, ловя каждое слово, и ещё сильнее прижался к Илье, издевательски шепча на ухо:
– Ну что, богатырь? На себя глянь. Не можешь ни подняться, ни сбежать. Видно, не страшны нам русские богатыри. Разве что на посмешище годны, а язык мы тебе отрежем!
С детства Илья выделялся среди сверстников — могучее, как у дуба, тело было заметно даже под грубой тканью его рубахи. Узловатые мышцы бугрились под кожей, словно выточенные из крепкой древесины, и всем видом своим он напоминал настоящего богатыря. Каждый, кто встречал его впервые, невольно думал, что перед ним человек, способный повалить медведя или управиться с самыми тяжёлыми деревенскими работами. Но на деле эта мощь была лишь внешним обликом — сил в руках не хватало даже для того, чтобы поднять ведро с водой, а ноги его отказывались повиноваться, не давая ни шага сделать.
С лицом Ильи было то же самое: красота и сила, которыми природа щедро наградила его, были обманчивыми. Лоб широкий, высокие скулы, ясные светло-серые глаза, в которых светился спокойный, задумчивый взгляд. Мягкий контур губ скрывал скрытую улыбку, а прямой, благородный нос завершал образ настоящего русича. Казалось, сам род земли русской отражался в его чертах, придавая ему вид молодого воина, готового стать на защиту родного края.
*****
В предрассветной дымке, когда первые лучи солнца едва касались обугленных остатков деревни, бусурманские воины продолжали свои зверства. Девушек, связанных по рукам и ногам, сгоняли в центр деревни, где их ждал неумолимый суд захватчиков. Среди них была Мария, та самая, чьи глаза, как летнее небо, когда-то заставляли сердце Ильи биться сильнее. Теперь её лицо было бледным, а взгляд — полным ужаса и отчаяния.
Воевода, с жестокой усмешкой, подошёл к ней, оглядывая с головы до ног, словно оценивая товар.
— Эту в рабство, — бросил он через плечо, не удостоив её больше ни взглядом, ни словом.
Но один из воинов, молодой и жестокий, с горящими от возбуждения глазами, шагнул вперёд.
— Господин, — начал он, склонив голову, — позвольте мне забаву. Хочу испытать её стойкость. На русский лад.
Воевода, прищурившись, посмотрел на него, затем на Марию, и, пожав плечами, кивнул.
— Делай, что хочешь. Но не задерживайся.
Воины, с грубыми насмешками, привязали Марию к двум молодым берёзам, согнув их к земле. Её руки и ноги крепко привязали к стволам, а затем, с диким хохотом, отпустили деревья. Берёзы, распрямляясь, разорвали её тело на части, разбрасывая окровавленные останки по земле.
Илья, привязанный неподалёку, видел всё это. Его сердце разрывалось от боли и бессилия. Он стиснул зубы, чтобы не закричать, чтобы не выдать свою ярость. Воины, заметив его реакцию, подошли ближе.
— Смотри, богатырь, — сказал один из них, наклоняясь к Илье, — вот так мы поступаем с вашими женщинами.
— А ты, — добавил другой, — будешь следующим, если умолять нас не согласишься перед ханом, служить ему.
Илья, сжав кулаки, смотрел на них с ненавистью, но молчал.
День разгорался, и бусурманские воины собирались вокруг пленников, словно вокруг добычи, хищно меряя взглядом каждого — оценивали, кто из них ещё годен для продажи, а кто слишком слаб, чтобы остаться в живых. Рядом с Ильёй, склонив голову, стоял отец семьи с тремя детьми, худой и уставший, но с глазами, в которых до последнего оставался отчаянный огонёк.
Воевода подошёл к нему, наклонился и, скаля зубы, спросил:
— Ну что, русич? За свою семью вступишься? — Он указал на маленького мальчика, прижавшегося к отцу, и на двух девочек, что, побледнев, стояли позади.
Отец, тяжело дыша, кивнул, пытаясь говорить, хотя страх и гнев сжимали ему горло.
— Пусть хоть кто-то останется, — прохрипел он, словно выпрашивая милость.
Воевода ухмыльнулся, жестом показав одному из воинов привести детей. Воин грубо схватил мальчика за руку, и тот, вскрикнув, зажмурился от ужаса. Отец рванулся вперёд, но получил удар в живот, от которого осел на колени, не в силах пошевелиться.
— Вот что бывает с теми, кто не слушает, — насмешливо сказал воевода, отступая на шаг и давая знак начать казнь.
Один из воинов вытянул из ножен короткий кинжал, направив его прямо на горло мальчика. Илья, видя всё это, боролся с отчаянием, чувствуя, как внутри него поднимается то, что он никогда раньше не испытывал — не просто гнев.
Рядом с ним стоял писарь, тот самый, что со зловещим оскалом советовал воеводе, как обращаться с Ильёй. Он заметил, как изменилось лицо богатыря, и, ухмыльнувшись, наклонился к нему.
— Больно, да? Видишь, что с твоими делают? — прошептал он, наслаждаясь мучением Ильи. — А ты ничего сделать не можешь. Ни меча взять, ни кулаком ударить. Сказка, а не богатырь. А ну соглашайся нам служить, каждому слову вторить!
Илья лишь стиснул зубы, стараясь не смотреть на писаря, чувствуя, как в груди разрывается сердце.
— Буду, людей только пожалейте, — выпалил Илья. — На забаву хану буду все делать. Да только не богатырь я!
*******
После разрушения деревни караван монгольских воинов двинулся на восток, к родным степям, с теми, кого они посчитали достойными для плена. Было не так много воинов, не больше тридцати, но каждый из них, наделённый дикой силой и воинским искусством, смотрел на пленных надменно, оценивая добычу. Их коней украшали лоскуты разноцветной ткани, а доспехи, местами покрытые ржавчиной и следами от прежних битв, все ещё блестели в предзакатном свете.
Караван двигался медленно, нехотя, растягиваясь, было неудобно вести уставших пленных. Воины везли с собой награбленные богатства, и каждый привязанный к седлу трофей был символом очередного покорённого поселения. Пыльные мешки с зерном, мешки с мехами, кованые кувшины и серебряные кубки, украденные из деревенских закромов, качались и брякали в такт шагам коней. А посреди всего этого груза — скованные люди, с потухшими взглядами.
Среди пленных был и Илья, его повязали на коня перебросив как мешок с утварью. Его тело, привыкшее к немощи, тяжело переносило долгий путь.
Когда второй день пути близился к концу, солнце скрылось за горизонтом, оставив леса в густом полумраке. Караван остановился у старого святого места — руины храма, стоящего на берегу озера, острые верхушки обрывков металла на покосившемся кресте горели едва заметным пламенем последних лучей заката. Стены, почерневшие от огня, и обугленные деревянные иконы, смотрели на пленных безмолвно, словно разделяя их страдания.
Воины по одному скидывали пленников которые не могли идти на холодную землю, как мешки с зерном.
— Пусть лежат, завтра кто послабей уже не проснется, — бросил один из воинов, зевнув.
Один из монголов, молодой и жестокий, обратил взгляд на Илью, что молча наблюдал за всем вокруг, прижавшись спиной к обломку стены.
— Вот и русский богатырь, — с усмешкой начал он, — а вязать его, выходит, не стоит? Или и так никуда не уйдёт?
Его товарищ, в ответ на это, подошёл ближе, вглядываясь в Илью с хищной улыбкой:
— Пусть попробует, — ответил он, усмехнувшись, — что калека может сделать? Бежать? Да куда он денется? С голоду подохнет быстрее.
Они, не ожидая от Ильи никакой угрозы повесили ему колокольчик на нос. И предупредили если звякнет чуть громче, Глову с плечь снимут.
*******
Ночь сгустилась над лагерем, укрыв и пленных, и воинов тяжёлым покрывалом сна. Разрушенный храм отбрасывал на землю длинные тени, от которых казалось, что и сама природа скорбит о святом месте, осквернённом и опустошённом. Остовы стен, почерневшие и обугленные, выступали в полумраке, словно обгорелые ребра великана, молча взирающие на происходящее. Вокруг лежали поломанные иконы, среди них — огромная, обгорелая икона с ликом святого, уцелевшая лишь частично, но всё ещё вселявшая странное чувство благости и печали.
Озеро неподалёку от храма было спокойно, вода его блестела в лунном свете, как полотно из тёмного серебра, и, казалось, звала к себе тех, кто страдал в этом месте, предлагая утешение в своей вечной темной глубине. Лёгкий туман, поднимавшийся над поверхностью воды, придавал пейзажу очарование.
Илья, от лунного света прикрытый тенью полуразрушенной стены, лежал неподвижно, чувствуя, как холод земли пробирается к нему, однако сон никак не приходил. Тяжесть мыслей, страх и боль не оставляли его ни на миг, и сердце его ныло от бесконечного отчаяния. Но вдруг в тишине ночи послышался тихий шёпот, едва уловимый, как дыхание ветра.
Илья поднял голову, и взгляд его наткнулся на фигуру старца, стоящего под иконой. Старик, согбенный и смиренный, стоял среди руин, словно призрак давно ушедших времён. Его взгляд, спокойный и исполненный мудрости, встретился с глазами Ильи.
— Сынок, подойди ко мне, принеси мне воды из озера, — раздался мягкий голос старца, проникновенный и тёплый, будто исходивший из самой души.
Илья помедлил, чувствуя, как сердце его сжимается от беспомощности. Он не мог поверить в происходящее — как бы он ни старался, ноги его были неподвижны, а каждое движение могло выдать его, зазвеневшим колокольчиком на его шее.
— Батюшка, не могу я, — едва слышно произнёс Илья, горько улыбнувшись. — Ноги мои не ходят, да и колокольчик на мне. Двинусь — сразу зазвенит. Услышат воины, узнают, что поднялся, смерть мне.
Старец молча смотрел на Илью, затем прищурился, улыбнувшись едва заметной, почти загадочной улыбкой.
— А ты, сынок, проверь, в самом ли деле звенит твой колокольчик, — прошептал он, как будто подсказывая что-то тайное, — может, он и вовсе не работает?
Илья, нахмурившись, недоверчиво помотал головой и слегка качнул шею, ожидая услышать звон, но… стояла тишина. Колокольчик, который монголы с таким злорадством повесили на него, не издал ни звука.
Илья снова пошевелился, на этот раз чуть увереннее, и всё равно — ни единого звука. Странное чувство охватило его, как будто сам дух места помогал ему.
*****
Илья, не веря в происходящее, посмотрел на свои ноги. Впервые за долгие годы он почувствовал в них нечто иное — лёгкую, едва заметную силу. Он сделал осторожное движение, как если бы боялся, что это чудо исчезнет, но нога послушалась. Пробуя ещё и ещё, он ощутил, как слабое тепло разливается по телу, заставляя его будто заново познавать самого себя.
Илья медленно поднялся, выпрямляясь во весь рост, и сам поразился: его могучий, широкий силуэт возвышался над руинами. С высоты, которой он давно не знал, Илья огляделся, будто вновь обретя мир вокруг себя. Силы было немного, но чувствовалось, что она с каждым мгновением возвращается.
Старец, стоявший у обгорелой иконы, снова обратился к нему:
— Принеси мне воды из озера, сынок, али опять что мешает? — сказал он, и голос его звучал, словно шёпот ветра, обращённый к самому сердцу Ильи.
Словно во сне, Илья двинулся к озеру, не веря тому, что ноги его слушаются. Каждый шаг давался с трудом, но внутри него горел огонь, поддерживающий его в этом странном пути. Подойдя к берегу, он увидел у самой воды массивный металлический крест, обвитый водорослями и прижатый ко дну. Рядом валялся небольшой колокол, заржавевший и покрытый илом.
Илья, чувствуя трепет перед святыней, осторожно поднял колокол и, зачерпнув в него воды из озера, прижал его к себе. С водой он, тяжело дыша, начал подниматься обратно на холм, напрягая каждый мускул, преодолевая слабость, что так долго приковывала его к земле.
Когда Илья добрался до старца, тот снова заговорил, с лёгкой улыбкой глядя на богатыря:
— Пей, Илья. Пей — это даст тебе силы.
Илья, с трудом осознавая происходящее, поднёс колокол к губам и, глотнув воду, почувствовал, как мощь, тёплая и непреклонная, начала заполнять его изнутри.
Старец улыбнулся, наблюдая за Ильёй, и спросил с любопытством в голосе:
— Ну как, Илья, как ощущения?
Илья опустил колокол, глубоко вздохнул, словно впервые за долгие годы ощутил настоящее дыхание полной грудью. Глаза его засверкали, а на лице появилась едва заметная, но уверенная улыбка.
— Силу чувствую, батюшка, — ответил он, и в голосе его прозвучала твёрдость.
Илья, чувствуя, как сила наполняет его тело, решительно шагнул вперёд, услышав просьбу старца:
— Принеси ещё воды, да не пролей по дороге.
Он взял колокол одной рукой, теперь без усилия, словно вес его и не был велик, и пошёл к озеру. Движения его стали уверенными, и с каждым шагом Илья ощущал, как тело подчиняется ему легко, без прежней слабости. Вернувшись с полным колоколом воды, он показал его старцу.
Старец посмотрел на него внимательно и снова сказал:
— Пей, Илья. Пей, и крепче будешь.
Илья, поднеся колокол к губам, сделал несколько жадных глотков. С водой в его тело словно хлынула новая мощь, и казалось, что мир вокруг сжимается. Он почувствовал, как под его ногами трещит земля, будто не человек стоял на ней, а гора. Ткань мироздания, казалось, рвалась, обнимая его колоссальной энергией.
Старец, однако, недовольно покачал головой:
— Много… Ну, да ничего, — сказал он, с лёгкой усмешкой, — дойди теперь до озера да крест принеси сюда.
Илья послушно направился к озеру. С каждым шагом земля под ним вибрировала, и деревья вокруг шумели, словно покачиваясь от его тяжёлых шагов. Птицы, потревоженные, срывались с веток и взмывали в небо, унося с собой шум из лесу рядом. Найдя крест, он крепко обхватил его одной рукой и направился обратно. С каждым шагом он ощущал, как сила перестаёт быть дикой, начинает слушаться его, как послушный зверь, входя в правильное русло, подчиняясь его воле.
Когда Илья поднялся на холм и поставил крест на землю, ему показалось что басурмане уже выстроились всем своим числом перед ним.
Илья поднял взгляд, но старец, словно тень, исчез, оставив его одного на вершине холма. С минуту Илья стоял, не понимая, сон это был или явь. Бусурмане, оклемавшиеся после ночного сна, уже выстроились готовясь напасть. На их лицах читалась злоба, впереди всех стоял воевода с ухмылкой на губах.
— Что же ты, богатырь, дал стольким своим погибнуть? — заговорил воевода, бросив на Илью тяжёлый взгляд. — Зачем притворялся немощным?
Илья промолчал, ни слова не говоря. В его глазах загорелся огонек. Он осмотрелся вокруг и заметил неподалёку обгорелое бревно с острым концом, тяжёлое и массивное. Взяв его одной рукой, как детскую игрушку, Илья размахнулся и метнул прямо в строй врагов. Древесина свистнула в воздухе и с громким, глухим ударом пробила двоих монголов, пронзив их насквозь, прежде чем вонзиться в землю.
Но до воеводы бревно не долетело. Тот стоял, открыв рот, не зная, что делать. Секунды замешательств и басурмане слаженно без команды бросились…. В рассыпную.
Илья, увидев, как ряды монголов дрогнули и начали в панике разбегаться, не мешкая бросился в погоню. Его движения были стремительны и уверены. Он настиг первых двух бегущих, и с мгновенной яростью его руки сомкнулись на их шеях, разом свернув их, оставив поверженными на земле.
Остальные, понимая, что бегством не спастись, остановились и решительно обнажили сабли, глядя на Илью с отчаянием в глазах. Илья оглядел их — не было у него под рукой оружия, но это его не смутило. Он ухватил ближайшего воина и, подняв его, с размаху бросил его тело в стоящих рядом. В их рядах поднялся испуганный ропот, и один за другим они стали падать, сражённые необычной тактикой. С каждым следующим выпадом Илья отбирал у них сабли, пуская их в дело — клинки свистели в его руках, пронзая врагов, пришпиливая к земле, сквозь пронзенные животы по лезвиям лилась темная кровь.
Наконец, остался лишь монгольский воевода, стоящий перед Ильёй, едва держащийся на ногах. Его лицо было искажено страхом и бессильной злобой, и он, понимая, что спастись не удастся, бросил саблю и шагнул назад.
— Смилуйся, богатырь! — прохрипел он, подняв руки. — Пощади меня! Я лишь выполнял долг перед ханом, не мне судить о жизнях твоих людей. Я — лишь слуга!
Илья, глядя на него сверху вниз, шагнул ближе, в глазах его сверкала жуткая ненависть, обузданная лишь недавно обретённой силой. Он смотрел на этого человека, который стоял у истоков разорения его земли, и слова покаяния не вызывали в нём ни жалости, ни понимания.
— Пощадить тебя? — отозвался Илья с хриплым саднением в голосе. — Ты говорил о долге, но видел ли ты глаза тех, кого твоими приказами отправили на муки? Они для тебя тоже были лишь долгом? Ты не воин, а трус, прячущийся за ханом, — гнев Ильи усиливался, и он подошёл к воеводе, будучи как сама судьба, неумолимая и несокрушимая. — Если твой долг — это смерть и насилие, то мой — отомстить за тех, кого ты лишил жизни.
Воевода, ощутив, что убеждения не помогут, рухнул на колени, трясясь от страха.
— О, Илья, я прошу тебя… Не губи меня… — шептал он, но голос его дрожал, понимая, что жизнь висит на волоске. — Отпусти меня, и я клянусь… я уйду, забуду эту землю, никогда не вернусь!
Илья с усмешкой посмотрел на него, и его голос прозвучал как гром:
— Ты забудешь эту землю? Нееет, ведь это земля не забудет тебя. Твои слова пусты, как твоя душа.
С этими словами Илья шагнул вперёд, его рука сомкнулась на лице монгола. Сил было столько что он сжимал его голову пока не раздался хруст через позорное визжание и хрюканье.
АЛЕША ПОПОВИЧ НЕ ДЕТСКАЯ ИСТОРИЯ <<<< ЖМИ СЮДА
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭТОЙ ИСТОРИИ <<<< ЖМИ СЮД