Димка не стал рассказывать маме о мальчишках, которые на него напали. Конечно, она заметила испачканную куртку, но объяснить это было легко - они просто играли возле школы, толкались, и вот...
Впрочем, Марина устала и подробно сына не расспрашивала. Ей хватило того, что Димка жив-здоров.
- Не боялся тут один? - она наскоро готовила нехитрый ужин, жарила картошку.
-Нет, мам, я познакомился с, - Димка запнулся, не зная, как представить нового знакомого, - С одним старшеклассником из нашей школы. Он меня проводил...
- Ну и слава Богу, - откликнулась Марина, - Сейчас попьем чаю, а приберусь я на кухне завтра, ага?
То, чего она никогда не позволила бы себе у Кати - там нужно было бы "вылизать" кухню, прежде, чем уйти - здесь она могла дать слабину.
Марина думала, что заснет сразу, едва доберется до кровати, но на деле она пролежала несколько часов, прежде, чем ей удалось задремать. Прежде этот дом казался ей лишь красивым,и она знала, что у него "есть история", богатое прошлое.Теперь же ей живо представлялся старый купец, который по отзывам последних, кто мог рассказать о нем, был добрым человеком, угощал ребят яблоками из своего сада. А те, кто умел читать, могли попросить у него книжку из домашней библиотеки.
Его сестра, которая так и не вышла замуж, невзрачная, маленького роста, с косой, свернутой на затылке в тугой узел, носила темные платья с глухим воротом, Когда-то она училась медицине, работала сестрой милосердия, и местные жители нередко приходили к ней, или звали ее к себе, если не было возможности обратиться к врачу.
Может быть, теперешняя спальня Марины была как раз ее спальней...
А если же совсем погрузиться в глубину времён, как погружаются в глубину вод, где очертания - смазанные и расплывчатые – и ты не уверена, было ли это, или тебе приснилось - то маячил там образ таинственной старухи – смуглая кожа, как у жительниц южных стран, испещренное морщинами лицо, и глаза, в которых таится то ли безумие, то ли какая-то великая тайна, которую не положено знать сме-ртным.
Это опасная затея – в зрелом возрасте попытаться пробудить в душе своей веру в чудеса. Слишком давно она приучала себя, что чудес нет – уж во всяком случае ей на долю ни одно из них не выпадет.
Марина вспоминала Димкиного отца – которого слишком мало узнала перед тем, как выйти за него замуж. Он был военный, офицер, красиво за ней ухаживал – дарил подарки, и замуж позвал сразу, точно всё уже для себя решил.
У Марины в ту пору была знакомая – смешная старушка, которую весь город считал немножко сумас-шедшей. Маленькая, худенькая – издали ее можно было принять за девочку лет двенадцати. Она зачесывала седые волосы в хвост, носили колготки в крупную сетку, плиссированные юбки выше колен и курила длинные тонкие сигареты. Марией Васильевной ее называли только чиновники – когда она приходила с ними ругаться (у нее была обостренная жажда справедливости). А прочие – от детей до ровесников - звали ее Машей.
Она была тем еще циником, и Марина сама не понимала, почему стала приятельствовать со столь странной особой. Поддержки от нее было не дождаться, скорее к ней подходила фраза из анекдота - «придет этот поручик Ржевский и сразу всё опо-шлит».
Маша сидела на подоконнике с ногами, стряхивала пепел с сигареты.
- Знаешь, кто сходу женится? Романтики или алко-голики. Ты своего проверь, как он насчет этого, – и Маша выразительно щелкнула по шее.
Марина пропустила ее слова мимо ушей, может быть потому, что до сей поры судьба даже близко не сводила ее ни с кем пьющим. Поэтому только после свадьбы поняла она, на что подписалась. В семье у Виктора считалось, что напиться дома – это ничего, это можно, все расслабляются – в подходящее время в подходящей компании. Главное – до выхода на работу протрезветь так, чтобы начальство ни о чем не догадалось.
Поэтому лечиться Виктор категорически отказывался (это же - портить репутацию, это - невозможно!) Единственное, на что он соглашался во время самых тяжелых запоев – это вызвать платного врача на дом, чтобы поставил капе-льницу.
И лишь один раз – это было в ту пору, когда Марина ждала Димку – Виктор согласился пару дней походить в дневной стационар. Марине нужно было сидеть рядом с ним. Виктор спал под действием лекарств, а она держала его руку, чтобы игла от системы оставалась на месте. И рядом сидели такие же женщины – помоложе, постарше, приглядывали за своими. Кто-то привел сюда дочь, кто-то мужа, кто-то отца. Горе горькое...
В последний день лечения Марина чувствовала себя неважно, и отправила Виктора в больницу одного. Напрасно! Пациентов как раз должны были «закодировать». Виктор с интересом послушал начало речи старого врача –встал, и ушел домой, шаркая тапочками.
Марина увидела его и заплакала. Она поняла, что ничего не изменится.
- Ладно тебе, – оправдывался Виктор с некоторой долей смущения, – Кого там слушать! А то я не знаю, что этот Сергей Михайлович – ал-каш не лучше всех нас. Слушай, чего я тебе расскажу....Он, бывало, спешит на работу с бод-уна, и видит как в парке ханы-ги похме-ляются. Он к ним: «Братцы, налейте!». Они бошками крутят: «Не, ты нас всех сдашь!» Он уверяет: «Не сдам, клянусь». Ну, нальют ему... А он, как придет в кабинет, так сразу по телефончику набирает номерок – и вызывает милицию... Это в ту пору, когда еще милиция и вытрезвители были... Нашла, к кому меня посылать.
Год, прожитый с мужем, тянулся нескончаемо, и был полон муки. Больше всего Марину удивляло, как легко Виктор дает клятвы – и с еще большей легкостью нарушает их на следующий день.
- Ты же мне обещал?! – взывала она к мужу, снова увидев его «на бровях»
- Ну, я ж тебе «слово офицера» не давал, а для меня имеет значение только «слово офицера», им я не разбрасываюсь.
В такие минуты Виктор казался Марине взрослым ребенком, пытающимся схитрить, вывернуться.
Когда на свет появился Димка (а Виктор хотел именно сына), Марина решилась. В те, первые, месяцы, она изнемогала от усталости, научилась неделями спать по три-четыре часа в сутки, ходила как зомби – и не видела никакой помощи от мужа. Виктор не мог понянчить сынишку и десяти минут, ссылаясь на то, что он «не умеет», у него «не получается». Но по вечерам или по выходным, стоило Марине смежить веки хотя бы на четверть часа –проснувшись, она видела, что Виктор уже успел набраться, и ему, как говорила свекровь «травынька не расти».
До этого Марина уже неоднократно заговаривала о разводе, но каждый раз, Виктор добивался прощения. Он мог встать на колени, заплакать, что угодно... И Марина всё надеялась на какую-то перемену, всё прощала...
Но теперь она была неумолима. Груз в виде ухода за маленьким сыном, она могла нести, но повесить себе на шею на долгие годы еще и «взрослого безответственного ребенка» - было бы чересчур.
Наверное, после того, как его развели с женой, Виктор, наконец, дал себе «самое честное слово офицера» – больше не встречаться ни с Мариной, ни с сыном. Из их жизни он исчез сразу и окончательно. Остались лишь крохотные алименты ( Виктору удалось получить справку, что он почти ничего не зарабатывает). Марина корила себя за то, что даже эти деньги ей не удается откладывать для Димки – у их маленькой семьи было столько нужд - все уходило влет.
И лишь с той поры, когда Марина начала работать в семье Кати Гейнцельман – алименты стали копиться на счете.
Сам Димка уже не помнил отца, но любви матери ему вполне хватало, и он не считал себя обделенным.
Марина же именно тогда перестала верить в чудеса, и даже в то, что когда-нибудь вытянет счастливый лотерейный билет. Она должна была растить Димку, тянуть из себя жилы, и на большее сил не оставалось.
Лишь один раз испытала она что-то похожее на любовь.
Тогда она сильно расшиблась. Хмурым декабрьским днем неожиданно пошел дождь, а ночью ударил мороз. Маленький Димка не говорил «гололед», ему казалось правильнее «головаоблед». Тротуар возле их дома никто не посыпал песком, и, падая, Марина уже понимала – что упадет жестоко, больно, что это кончится чем-то плохим.
Вот, какого черта, спрашивается, падая, она подставила руку?! Марина зашипела от боли, и вспомнила, как ей кто-то говорил (впоследствии оказалось – совершенно неправильно) - мол, пошевели пальцами –если сможешь, то никакого перелома нет. Пальцы шевелились, но перелом оказался самым настоящим.
Этот врач в травматологии, что накладывал ей гипс... Впоследствии Марина пыталась понять, как именно ее угораздило тогда потерять голову... Выяснилось, что они учились в одной школе, только он – несколькими классами старше, и он даже ее вспомнил.
Валерий был полной противоположностью Виктору – влюбленный в свою работу, одержимый ею, он покидал отделение лишь ненадолго. И весь медгородок знал, что его можно выдернуть из постели в самый глухой час ночи- если он требовался в больнице. А нужда в нем возникала часто, так как он был на все руки мастер – всё время учился, ездил на курсы, каждую свободную минуту читал медицинские книги и журналы.
Прощаясь с Мариной, он сказал ей:
- Не пропадай!
И этой невинной реплики хватило, чтобы Марина решила – и он рад встрече с нею, и он ищет родственную душу. Она не навязывалась ему, но иногда обращалась, пользуясь его разрешением – то с Димкиными, то со своими хворями. И каждый раз уходила от него взволнованная до глубины души – и надеялась при этом, что ничем не выдала себя.
Он был умен, остроумен, он ставил на ноги самых тяжелых больных – и казался ей настоящим героем. Несколько лет понадобилось Марине, чтобы понять – она тогда ошиблась, он нисколько не увлечен ее, а относится только как к доброй знакомой – и не больше.
Пришлось Марине наступить на горло собственной любви, а она оказалась страшно живучей, и никак не хотела уми—рать, и жаль было тушить самую последнюю искру – ведь Марина отчетливо понимала, что уби-вает нечто прекрасное, то, что должно было жить – и что уже никогда не воскреснет.
...Луна медленно проплыла из одного края окна в другой, скрылась за рамой. В комнате стало совсем темно. Марина ругала себя за то, что не может заснуть. Надо бы спуститься в кухню, накапать успокоительных капель.
Вдруг отчетливо запахло лавандой. Должно быть сквозняк приоткрыл дверцу шкафа. Прежде, кажется, саше с лавандой клали в белье, чтобы оно источало приятный запах.
Марина раздумывала – вставать ей, или не стоит, как вдруг увидела в дверях силуэт женщины. На фоне темного проема он казался светло-серым, точно слегка светился. Марина различала тонкую талию, длинные юбки... Может быть – это что-то вроде мгновенных, коротких сновидений от сильной усталости?
Она всё таки заставила себя встать. Теперь Марина не видела фигуры. Но стоило ей выйти в коридор – как женщина появилась вновь – на несколько секунд. Исчезла – и снова возникла впереди – уже несколькими шагами дальше.
Марина потрясла головой. Она спускалась по лестнице, стараясь смотреть только себе под ноги, чтобы не поскользнуться на ступеньках.
В кухне она налила треть чашки воды, достала пузырек с каплями... Нынче ночью ей просто необходимо выспаться. У дома, конечно, красивая история, но нужно относиться к ней как к легенде, чтобы окончательно не сойти в ума.
*
Удивительно, но Ксюха позвонила сама. Юрок не ждал этого, и даже слегка оторопел. Он держал телефон и смотрел на Ксюху, которая была где-то там, далеко на юге, но вспомнила о нем. Она позвонила среди ночи – может быть, думала, что он не ответит, или хотела увидеть его смешного, заспанного.
Сама Ксюха была такая же как всегда. Черные волосы, черная куртка, и этот чокер с серебристыми шипами.
Девушка молчала, будто это он позвонил ей, и он должен был начать говорить.
- Ну, чё... Как ты? – Юрок не придумал ничего лучшего.
- Не знаю, – сказала Ксюха, – Может, скоро домой сорвусь...
Юрок понял – или ей стало скучно там, где она сейчас, или она поссорилась со своим бойфрендом. Надеяться на воскрешение прежних отношений было нельзя, но надежда у него все-таки появилась. Теперь, главное, не спугнуть...
- А ты там как? – спросила она.
С ее стороны этот вопрос можно было даже счесть за нежность. Обычно настроением своего парня Ксюха не интересовалась.
- Да вот, призраков тут ловлю, – Юрок попытался рассказать о самом ярком, что происходило в его жизни, – Есть тут один дом с чертовщинкой, и мы на днях пойдем с этими чертями разбираться.
- Продолжение следует