Вере снились яблоки. Спелые, в красную полосочку, с малиновым бочком, сочные и хрусткие, лежали они в корзине, маня своим ароматом, и так и хотелось впиться в них зубками, чтобы брызнул сладкий медовый сок во все стороны, и остался на губах липким душистым нектаром. Яблонька – раскидистая, крепкая, стройная – закрывала полнеба, и маленькая Верочка смотрела, задрав голову, как просвечивает пронзительное холодное голубое небо осени сквозь кружево поредевшей жёлтой листвы, и у неё захватывало дух от какой-то невыразимой нежности и неизъяснимой гр.у.сти. На ум приходили строки из Пушкинского «Осенняя пора, очей очарованье», которое они учили с классом на прошлой неделе. Вера очень любила и осень, так перекликающуюся с её внутренним миром, где всегда царила мягкость туманов и тихая светлая пе.ча.ль, и своего дедушку, который заменил ей отца и мать, после того, как их не стало, и эту яблоньку, которая была на свете столько, сколько она себя помнила. Верочка прибегала в эту часть сада в любую свободную минутку, чтобы посидеть у её корней, погладить ладошкой шершавый ствол и поговорить с деревом, как с родным человеком – обо всём на свете. Собственно, яблоня в саду была не одна, дедушка посадил в своё время и груши, и иргу, и вишни, и разные сорта яблонь, но эта была у девятилетней Верочки самая любимая. Когда по.ги.б.ли мама с папой и дедушка приехал в город, чтобы оформить опе.кун.ст.во над единственной внучкой и забрать её к себе, Вере едва исполнилось шесть лет, в школу она пошла уже здесь, в селе. Стояла ранняя осень и, приехав в дедушкин дом, Верочка полюбила гулять по саду и как-то сразу прикипела к этому дереву, выделив его по известным ей одной причинам, среди всех остальных. Сколько она выплакала сл.ё.з по родителям и прошлой жизни, сидя под этой яблонькой, одному Богу известно. Дедушка неоднократно находил внучку, пристроившуюся у корней, как свернувшаяся клубочком кошка, дремлющая тревожным беспокойным сном после очищающих душу сл.ё.з. Постепенно то.с.ка отошла, утихла, уступив место светлой памяти о ушедших. Прошлого не вернуть, так всегда говорила их учительница Людмила Павловна, а Вера ей верила. «Нужно помнить прошлое, но не жить им. Иначе можно так и провести всю жизнь, как во сне. Будто понарошку». И теперь Вера приходила к своей яблоньке уже просто поговорить, но не пла.кать. И яблонька всегда внимательно слушала девочку, и качала в ответ ветвями, и шелестела листочками, и кивала макушкой. А ещё одаривала свою названую дочурку сладкими румяными яблоками, что созревали ближе к осени и это были самые вкусные плоды в дедушкином саду -полосатые, хрусткие, свежие, румяные, как весенняя зорька. Верочка засиживалась в саду допоздна, пока не загорались брызгами на синем бархате неба ясные лучистые звёзды и выкатывался из-за крыш подковой остророгий рожок месяца. Зимой, когда метели и вьюги заносили сад снегами, укутывая пышным пуховым платком все кусты и деревья, Вера любовалась своей яблонькой из окна. Та спала мирным, глубоким сном, отдыхала после летних трудов, и Верочка терпеливо ждала весенних денёчков, когда солнце разгонит бураны и растопит снега, и оттает их с дедушкой старый сад.
Сон прервался резким звонком будильника. Вера встрепенулась, ничего не понимая спросонья. Села в постели. Сквозь неплотно прикрытые шторы пробивались первые лучи. Начинался новый день. Нужно вставать. Скоро проснётся Сашенька, её дочурка, которой недавно исполнилось два годика. Вера с любовью посмотрела на спящую девочку. Та спала, подложив под щёчку кулачок, и сопела, смешно морща носик и надувая губки. Дедушка уже наверняка проснулся и хлопочет во дворе. Как бы рано ни вставала Вера, дедушка поднимался ещё раньше. Никогда ещё на своём коротком двадцатидвухлетнем веку Вере не пришлось увидеть дедушку утром, лежащим в постели. Деятельный и бодрый, он соскакивал ни свет, ни заря, умывался холодной водой и принимался за работу. Когда-то он работал в совхозе конюхом, холил и лелеял лошадей, но уже давно вышел на пенсию и посвятил себя воспитанию внучки, а теперь вот и правнучки. Вера вздохнула, убрав с лица растрепавшиеся пряди. Кто же знал, что всё вот так сложится в её судьбе. После окончания школы, она уехала в город, поступила в училище на швею, это была её мечта, отучилась. Родительская квартира, все эти годы стоявшая запертой, была ей чужой и холодной, ей было одиноко в этих каменных стенах, без привычного дедушкиного говора, его заботы и опеки. Может быть поэтому так легко и беззаветно доверилась она Игорю, который столь напористо принялся ухаживать за ней. Ей казалось, что это любовь. Видимо, действительно, только казалось. Узнав о её бе.ре.мен.нос.ти, Игорь быстро испарился. А вместо него на пороге квартиры, в которой ещё недавно миловалась она с ненаглядным появилась его законная жена.
- Ты чего, га.ди.на, удумала? Мужа моего от детей увести? Не позволю! По.та.с.ку.ха! Узнаю ещё, что привечала, подкараулю и ки.с.ло.то.й оболью.
Вера не привечала. И не потому, что гн.е.ва жены законной испугалась, а оттого, что перегорело всё в душе разом, сердце камнем оборотилось, душа, доверившаяся мужчине, оказавшемся обычным ко.бе.ли.ной, каких тысячи, от б.о.л.и съёжилась, от стыда и чувства какой-то га.дос.ти, будто в грязи испачкалась. Была голубка белая, а стала вороница чёрная. Оттаяла малость лишь тогда, когда дочку свою Сашеньку впервые на руки взяла. Отчество ей дала своего отца, Дмитриевной записала. В графе отец – прочерк си.рот.ли.во белел. Ну да ничего, она и без мужчины справится, вот теперь её счастье – радость её единственная. В квартире всё чужое было, маялась. Сама уже думала к деду возвращаться, а тут он лично нагрянул. Чаю попили, помолчали, а после и сказал: «Перебирайтесь-ка вы ко мне, чего ты тут одна вошкаешься. А я там бобылём». Вера в ту же неделю пожитки собрала и в дом деревенский вернулась. В квартиру жильцов пустила – какой-никакой заработок. Подспорье им будет. А сама заказы стала брать, шила на дому. Машинку швейную прикупила, не самую дорогую, но работать можно. Сарафанное радио быстро вести разносит. Вскорости заказов у Веры было достаточно, полюбились девушкам и женщинам её платья – нежные, уютные, с чудинкой какой-то. То рюши по рукавчику пустит с ленточками-завязочками. То на воротничке звёзды вышьет россыпью. То по подолу узор крючком сплетёт, будто вьюга стёжки замела, снежинками завихрилась.
- Кто ж нынче таку красоту носить станет? – говаривал поначалу дед, подходя неслышно и наблюдая из-за спины за работой внучки, - Теперича эва все в брюках, что мужики.
- Можно и в брюках женственной быть, - улыбалась Вера, - Хотя мне, конечно, платья куда больше нравятся. Вот, глядишь, и ещё кому привью свою любовь.
И привила. Когда заказы пошли один за другим, дед только крякал удивлённо:
- Ишь ты, видать не разучились ещё девчата истинное-то видеть, женскую суть.
- Не разучились, деда. Много девчат хороших.
После слух кто-то пустил, что Верочкины платья удачу приносят, любовь найти помогают. Дескать, непроста Вера-то, слово знает заветное, заговаривает своё шитьё. Вовсе очередь выстроилась, все хотят счастье своё женское обрести. Вера только смеётся:
- Да разве во мне дело? Это вы в моих нарядах расцветаете, улыбаться начинаете, себя любить, вот и мужчины тянутся к вам таким.
- Когда ж ты, Вера, свою-то судьбу устроишь? – вздыхал дед, - Всем колдуешь, а сама одна, как перст.
- Ничего я не колдую, деда, уж ты-то куда? Просто с любовью дело своё делаю. И не одна я вовсе, не наговаривай, у меня ты есть, и Сашенька. О чём ты?
- Всё ты понимашь, о чём я, - махнёт рукой только, са.мо.кру.точ.ку скрутит, да уйдёт снова во двор хлопотать.
Сашенька росла, радовала маму с прадедом. Голубоглазая, белокурая, чисто ангел. И характера покладистого, капризов не знала. Сядет себе рисует задумчиво, с куклами возится. И всё за дедом, как ниточка за иголочкой повсюду, тот её и прозвал даже за это «хвостиком». Любил безмерно, баловал. Вера то и дело укоряла: «Дедушка, испортишь девчонку, потом сладу не будет». Тот отмахивался: «Любовь ещё никого хуже не сделала». Так и жили.
Вера потянулась, позевнула. Пора-пора за работу приниматься. Девушка позавчера заказ сделала, платье ей ко дню рождения нужно. Вере успеть бы, три дня всего и осталось. Задумка у неё уже готовая была, оставалось только воплотить её. Умылась. Выпила чаю со вчерашней шарлоткой. И по заведённой привычке вышла в сад, чтобы с яблонькой своей поздороваться. Дед запропастился куда-то. Может к соседу, деду Степану пошёл побалакать. Они, как языками сце.пят.ся, так хуже баб, не растащишь. Обув калоши, Вера прошла по тропке в самый конец сада, туда, где росла её красавица. А как глаза подняла – так и обомлела. Почти треть дерева осталась без ветвей. С той стороны, где забор соседский. Правда, ветви давно уже на ту сторону перекинулись, почти пол яблони туда ушло, да только не мешала она до этого дня никому. Там, «спиной к спине» с их огородом, на соседней улице, бабуля одинокая жила, её это участок был. Она и в огород-то свой толком не ходила. Весь бурьяном порос. А тут на тебе… Кто же над яблонькой её так на.др.уг.ал.ся?! Веру затрясло от возмущения, ужаса и обиды. Глаза застило сле.за.ми, так что весь мир размножился и расплылся мутным маревом. Что же натворили нелюди? Ведь теперь по.ги.б.не.т её дерево. Постояв с минуту, она круто развернулась, и бросилась бежать.
(продолжение - здесь)
Художник Ольга Рикун