Сидевший в своей канцелярии Фриц Чунке поднял голову и увидел как в дверь входит призрак. На пороге стоял Энвер- паша, бывший министр обороны Турции. В этом не было бы ничего необычного , не происходи всё это в Ковно/Каунасе, да еще и весной 1919 года.
После подписания Брестского мира на останках западной части Российской империи образовался своеобразный германский анклав. Немцы даже подумывали о создании прибалтийского квазигосударства под своим протекторатом, но условия союзников разбили в прах эти надежды. Направленный Рейхсвером на Восток Чунке, занимался организацией эвакуации на Родину воинских частей и имущества проигравшей войну Германской империи.
Когда охрана ушла, Чунке, хорошо знавший Энвер-пашу со времен службы в Турции, в штабе генерала Секта, выяснил, что литовцы не догадываются об истинной личности турка. Властям Энвер-паша представился добровольцем турецкого Красного Креста. Если бы они узнали, что перед ними самый разыскиваемый военный преступник, обвиняемый Антантой в геноциде армян, то наверняка сразу бы передали англо-французским войскам, расположившимся в другой части города. Особенно учитывая, что за голову Энвер-паши была назначена солидная награда.
В ходе разговора Чунке узнал, что Энвер-паша летел из Берлина в Москву с секретной миссией. К сожалению у самолета возникли технические неполадки и он был вынужден сесть в Литве. Хуже было то, что в машине остались спрятанные важные карты и документы из немецкого Генерального штаба. Если бы союзники завладели этими секретными бумагами, перевозимыми из Германии в большевистскую Россию, с которой они находились в состоянии войны, последствия могли бы быть катастрофическими. Ночью Чунке проник в поврежденный самолет, и с помощью немецкого пилота, работавшего в литовских ВВС, забрал все секретные материалы, находившиеся внутри. Теперь ему нужно было вывезти пашу из страны.
Используя свое положение, он убедил литовских охранников предоставить еще не опознанному заключенному право совершать длительные прогулки, а не содержаться в камере, пока идет следствие. Тщательно спланировав, Чунке организовал эти прогулки через поля к краю взлетно-посадочной полосы, недалеко от камеры содержания паши. Затем Чунке приказал своему знакомому немецкому летчику и нескольким сообщникам подготовить самолет. В назначенную дату и время они должны были вырулить с включенным двигателем. Когда назначенный час наступил , длительная прогулка привела Энвера-пашу и его охрану к взлетно-посадочной полосе. Внезапно 38-летний бывший министр рванул вперед по лугу к самолету. Двигатель взревел. Охрана открыла огонь по убегающему заключенному. Команда Чунке открыла ответный огонь, пока паша бежал к самолету и запрыгивал в него. Пули всё еще продолжали свистеть, когда самолет разогнавшись, оторвался от земли. Поднявшись в воздух, он повернул на юго-запад в сторону Германии, благополучно улетев.
Так закончилась первая злополучная попытка инициировать прямую связь между немецкими военными и Советским Союзом. Энвер-паша получил поддержку как от немецкого генерала Ганса фон Секта, так и от большевистского революционера Карла Радека. Он должен был отправиться в Москву, в надежде заключить военный союз между Германией и Советской Россией. Но, путешествие по обширному региону, раздираемому войной, голодом и болезнями, закончилось провалом и потребовалось еще две попытки, когда он вновь чуть было не попал в плен, и почти год, прежде чем Энвер-паша успешно добрался до Москвы.
У обеих стран не было иллюзий относительно друг друга. Трудно переоценить, насколько будущие партнеры презирали друг друга. Ленин называл немецких военных «дикарями», «грабителями» и «хищниками». Он писал, что в Первую мировую войну «немецкие разбойники побили все рекорды по зверствам войны». Еще хуже он думал о немецких социал-демократах, управлявшими Веймарской республикой после 1918 года, называя их «героями мещанской глупости и мелкобуржуазной трусости». После того, как социал-демократы приказали рейхсверу подавить первую крупную попытку коммунистической революции в январе 1919 года, Ленин писал, что «никакие слова не могут описать отвратительный и мерзкий характер бойни, учиненной так называемыми социалистами». После очередной неудавшейся революции в 1923 году Троцкий говорил, что «действительным государственным аппаратом в Германии в настоящее время является генерал Сект, готовый ради этой власти на массовые убийства». Для большевиков правые военные офицеры, доминировавшие в межвоенной немецкой армии, являлись архетипами контрреволюции. Ленин считал Веймарскую республику фикцией: «Нынешняя «свобода собраний и печати» в «демократической» (буржуазно-демократической) германской республике есть фальшь и лицемерие, ибо на деле это есть свобода богатых покупать и подкупать печать, свобода богатых одурманивать народ ядовитой ложью буржуазной печати, свобода богатых оставлять в «своей собственности» помещичьи особняки, лучшие здания и т. д.».
Немецкий офицерский корпус был несколько более сдержан в выражении своей ненависти к большевизму. По крайней мере такое впечатление оставляют их мемуары. Генерал Гренер, один из архитекторов Веймарской республики, называл Ленина и Троцкого «врагами» и «дьяволами». Ганс фон Сект использовал похожий язык в своих трудах. Чуть более выразительным был немецкий ветеран и унтер-офицер рейхсвера, уволенный в конце марта 1920 года, и писавший семь лет спустя: «Правители современной России — обычные кровавые преступники; они — отбросы человечества, которые, пользуясь благоприятными обстоятельствами, захватили великое государство в трагический час, вырезали и уничтожили тысячи ее лучших людей в своей дикой жажде крови, и вот уже почти десять лет поддерживают самый жестокий и тиранический режим всех времен» («Mоя борьба». Нью-Йорк: Reynal and Hitchcock, 1941, стр. 479). Эта точка зрения была более или менее распространенной среди офицеров и унтер-офицеров рейхсвера. Многие из них были выходцами из праворадикальных ветеранских отрядов Фрайкора, объединившихся для подавления левых восстаний 1918 и 1919 годов.
Негативное отношение было не только к большевикам, но ко всему населению живущему на востоке от Германии. Еще до большевистской революции Сект выступал за изгнание 20 миллионов русских и прочего «сброда - евреев, поляков, мазур, литовцев, латышей, эстонцев и т. д.» из бывшей царской империи. Этот регион, продолжал он, должен быть заселен этническими немцами: «Как только там поселятся 200 миллионов здоровых немцев», Германия навсегда будет в безопасности на востоке.»
Почему два государства, лидеры которых считали друг друга воплощением зла — заключили сделку друг с другом? Каждая из сторон предложила другой вкусить запретного плода. Советский Союз, опустошенный войной и находящийся в международной изоляции, отчаянно нуждался в технических знаниях, финансовом капитале и новых военных технологиях, которые только немцы были готовы предоставить в больших количествах. Для немцев союз с Советами представлял собой наилучшую возможность для тайного перевооружения и войны возмездия. Таким образом, обстоятельства объединили этих идеологических противников, подписавших 15 апреля 1922 года Рапалльский договор.
В ноябре 1918 года это сближение казалось невозможным. 11 числа союзники навязали Германии перемирие, потребовав немедленного отказа от условий Брест-Литовского мира. А 13 числа большевики его денонсировали. Еще до этого дипломатические отношения между странами были разорваны. Большевики ждали в Германии революцию. И не просто ждали, но активно приближали её. По одной из версий дипотношения первыми разорвали не Советы, а сами немцы, обнаружив партию пропагандисткой литературы отпечатанной в Москве. Летом 1918 года Советы подтолкнули группу немецких военнопленных к созданию Центрального революционного немецкого рабочего и солдатского комитета, назвавшегося «немецким коммунистическим правительством в изгнании». В ноябре 1918 года эта группа заняла то, что раньше было немецким посольством, что дало им своего рода фактическое признание в качестве альтернативного правительства СДПГ. События с ноября 1918 года по середину января 1919 года предполагали неизбежность краха Германии.
Учитывая идеологические, внутренние и международные барьеры для взаимодействия, неудивительно, что и советские, и немецкие лидеры испытывали огромное нежелание рассматривать возможность восстановления связей сразу после войны. И Министерство иностранных дел, и Рейхсвер, были расколоты по вопросу о том, стоит ли иметь дело с большевиками. В начале 1919 года возникла небольшая группа, так называемая фракция Ostpolitik [буквально, Восточная политика] в Министерстве иностранных дел. Её члены считали экономическое и политическое сотрудничество с Россией единственным средством выхода из невыносимо сложной международной обстановки в которой оказалась Германия. Они видели в работе с Советами возможный рычаг для Германии в ее отношениях с Западом.
Когда война закончилась, двое из чиновников входивших в Ostpolitik взяли на себя управление русскими военнопленными в Германии: Мориц Шлезингер и родившийся в Москве Густав Хильгер. Но самой важной фигурой этой фракции был работавший в Министерстве иностранных дел барон Аго фон Мальцан, бывший поверенный в делах в Пекине, который также провел некоторое время в качестве дипломата в России. После Первой мировой войны он был назначен управлять российским отделом в Министерстве иностранных дел на Вильгельмштрассе. Мальцан использовал эту должность для установления скрытых контактов с большевистским режимом и продвижения экономического сотрудничества. Против этих людей выступила большая часть правящей коалиции СДПГ и «Центра», приверженная политике выполнения всех условий союзников по репарациям в надежде на реинтеграцию с Западом. Противники Мальцана пытались избавиться от него, переназначив в Афины. Но крах первого правительства канцлера Вирта вместо этого привел к его повышению до заместителя главы могущественного Восточного управления.
В Москве бушевали похожие дебаты по поводу отношений с Германией. С одной стороны, была большая фракция, считающая любое соглашение с капиталистическим миром предательством большевистских идеалов . Сам Ленин жаждал революции в Германии. Он писал, что мировая революция «обречена, если немецкая революция не разразится». Но он также считал германскую экономическую помощь большевистской России необходимой. Ленин надеялся, что такая помощь будет оказана под эгидой коммунистической федерации после успешной революции в Германии: Россия обменяет свои природные ресурсы на немецкие готовые товары и получит ценный опыт в развитии собственной промышленности. Но, учитывая поражение коммунистических восстаний в январе и марте 1919 года, большевикам пришлось рассмотреть альтернативу начала сотрудничества с Германией, одновременно ведя подрывную деятельность против ее правительства.
Кроме того были огромные логистические проблемы с восстановлением отношений. Гражданская война была в самом разгаре, достигнув своего апогея в октябре 1919 года. Большевики также воевали со странами Антанты, оккупировавшими часть Германии и диктовавшими ей обременительные условия мира. Между Москвой и Берлином находилась обширная военная зона, заполненная новыми государствами, вовлеченными либо в гражданскую войну в России, либо в войны со своими соседями. В результате ранние сообщения между большевиками и Веймарской Германией ограничивались тремя неофициальными способами: Карлом Радеком, обменом военнопленными и серией неофициальных немецких посланников, отправленных в Москву.
В декабре 1918 года ряд высокопоставленных большевиков, включая Карла Радека, недавно депортированного Адольфа Иоффе и Николая Бухарина, тайно прибыли в Германию, чтобы присутствовать на съезде Советов, запланированном на конец декабря в Берлине. После уничтожения спартаковцев в январе, Радек был пойман и заключен в тюрьму Моабит, в Берлине. Здесь, в течение следующих десяти месяцев, он держал своего рода тюремный салон. В отсутствие других официальных представителей большевистской России его посещали высокопоставленные немецкие политики, дипломаты и военные. Также ему предоставлялась возможность общаться с внешним миром. В конце концов Радек переехал в апартаменты немецкого штабного офицера, что говорит о том, насколько важным немецкие военные считали своего заключенного. Присутствие Радека поддерживало тонкую линию связи между двумя режимами.
До августа месяца с ним обращались довольно грубо. Позже поместили в очень комфортабельные комнаты, а затем предоставили еще более широкую свободу. Радек привлекал удивительно большое количество высокопоставленных немецких правительственных чиновников. Среди его частых гостей были Талаат и Энвер-паша, генерал фон Рейбниц, Вальтер Ратенау, Пауль Леви, Клара Цеткин, Феликс Дойч, полковник Макс Бауэр, адмирал Пауль фон Хинтце и другие. Одной из причин этого, была сама личность Радека. Немецкий дипломат Густав Хильгер вспоминал, что он был обаятельным, приятным и любящим пошутить. Немецкий был его родным языком. Радек прекрасно знал свою аудиторию. Беседуя с правым католиком Хильгером, он «признался», что будучи австрийским евреем и убежденным атеистом, крестил свою дочь в Русской православной церкви. На вопрос, почему, ответил, что у него и его жены была любимая русская няня, которая «не могла вынести мысли о том, чтобы заботиться о ребенке, который не мог приобщиться к благословениям христианской церкви». Эта история, среди прочих, расположила Хильгера к старому большевику. Немцы были рады полностью освободить Радека, но этот процесс оказался довольно сложным. Обменять напрямую, означало бы признать советский режим. Просто освободить, стало бы пропагандистским поводом для большевиков, которым бы они безусловно воспользовались, и вызвало бы возмущение среди радикально правых. В конце концов, Радек был «обменян» на немецких заложников по соглашению с полунезависимой большевистской Украиной.
Министерства иностранных дел двух государств поддерживали связь не через деятельность Радека, а решая вопросы обмена военнопленными. Тысячи немецких и русских военнопленных были обменены весной 1918 года, когда Германия отчаянно нуждалась в людях. Но значительно большее количество русских военнопленных и переломный момент на фронте, заставили эти усилия замедлиться, а затем и прекратиться к ноябрю 1918 года. Когда наступило ноябрьское перемирие, в руках немцев все еще находилось более миллиона русских. В Советской России также содержались несколько сотен тысяч военнопленных Центральных держав, в основном из Австро-Венгрии. Они еще не были репатриированы, когда обе стороны аннулировали Брест-Литовский договор. Это привело к огромной человеческой трагедии. В течение нескольких недель после перемирия немецкое правительство, столкнувшись с голодом у себя дома и не имея ресурсов для содержания сотен тысяч русских в плену, просто начало грузить их в вагоны и отправлять к линии соприкосновения с большевиками. Немецкий дипломат, направлявшийся из Москвы в Берлин, вспоминал, что был потрясен до глубины души жалким видом десятков тысяч русских военнопленных, прибывающих из Германии. Их перевозили в Оршу в запечатанных товарных вагонах, а затем бросали в руки советских властей, совершенно неподготовленных к такому наплыву- «Я и сегодня слышу шаркающий звук тысяч ног, проходящих мимо поезда справа и слева. Многие из русских падали от голода, холода или истощения и оставались лежать у путей.»
С ноября 1918 года по январь 1919 года запутанный вопрос о статусе военнопленных заставил обе стороны просто освободить большую часть и либо направить их в сторону границы, либо сбросить на окраинах нового польского государства. Но этот бесконтрольный поток прекратился, когда союзники вошли в Германию и начали устанавливать свои правила. У союзников, а также у новых советского и веймарского государств были политические причины для осторожности в отношении обмена пленными. До немецкого верховного командования дошли слухи о том, что немецкие военнопленные оказавшиеся в руках русских были радикализированы, участвуя как в гражданской войне в России, так и в венгерской революции Белы Куна. В Москве до большевиков дошли слухи о том, что союзники намеревались после перемирия вооружить русских военнопленных в Германии, чтобы сформировать «армию освобождения», призванную уничтожить большевистский режим.
В январе 1919 года союзники сформировали Межсоюзническую комиссию по репатриации русских пленных. Она намеревалась управлять отправкой русских пленных таким образом, чтобы повлиять на исход Гражданской войны в России. В частности, намеревались освободить только тех, кого они считали политически надежными, и отправить к войскам Деникина на Украине. По словам Роберта Уильямса, часть русских военнопленных была освобождена из-под стражи, с условием отправиться воевать против большевиков в Прибалтике. Немецкое правительство, изначально обеспокоенное тем, что русские военнопленные могут в конечном итоге перейти на сторону революционных левых, вскоре стало беспокоиться, что немецкие военные и другие правые группы привлекут часть из них для свержения государства уже справа. В то же время немецкое правительство также рассматривало возможность использования военнопленных, находящихся в его распоряжении, против большевиков. В апреле 1919 года канцлер Германии Мюллер со своим кабинетом обсуждал вопрос их вооружения.
В том же январе 1919 Германия создала конкурирующий орган, которым руководил Мориц Шлезингер, немецкий бизнесмен, хорошо знакомый с Россией. Он получил название «Reichszentralstelle für Kriegs- und Zivilgefangene» [Центральное управление Рейха по делам военных и гражданских заключенных]. Союзники возложили на него ответственность за питание и размещение военнопленных, чтобы не пришлось брать на себя расходы. В основном управление было укомплектовано членами Министерства иностранных дел Германии или деловыми кругами, имеющими опыт работы в России. С января по ноябрь 1919 года союзники пытались управлять медленной высылкой русских военнопленных обратно в Россию. Но в ноябре 1919 IACC передало обратно немецкому правительству полный контроль над пленными русскими . Вскоре после этого Reichszentralstelle запросило у правительства Эберта разрешение на установление прямой связи с Советами относительно обмена военнопленными. Это разрешение было предоставлено. Виктор Копп, друг Троцкого, неофициально прибыл в Германию, чтобы наладить процесс репатриации. Его реальными инструкциями предписывалось создание «нормальных дипломатических отношений» между Германией и Советской Россией, а также изучение возможностей военного и экономического сотрудничества. Переговоры между Коппом и Шлезингером (функциональным главой Reichszentralstelle) дали немедленные результаты. 19 апреля 1920 года оба мужчины согласились разрешить создание офисов по репатриации военнопленных в столицах каждой страны. Союзник Шлезингера Густав Хильгер был отправлен 7 июня в Москву для создания немецкого офиса. Тем временем Копп остался в Берлине, чтобы сформировать советский офис. 7 июля 1920 года и Коппу, и Хильгеру были предоставлены основные дипломатические прерогативы: «личная неприкосновенность… возможность поддерживать курьерскую связь со своими правительствами, использовать код и выполнять консульские функции». В этом же году немецкая армия создала Sondergruppe R [Специальную группу R] для ведения тайных переговоров с российским правительством.
Рейхсвер искал отдельный способ общения с советским режимом. После перемирия немецкие армии оставались по всей Восточной Европе, по-прежнему поддерживая ряд марионеточных режимов, созданных после Брест-Литовска. В марте 1919 года союзники дали немецким войскам в Прибалтике разрешение начать наступление против большевистских сил в Латвии. Под руководством генерала Рюдигера фон дер Гольца немецкие подразделения Freikorps преуспели в оказании помощи латышам в установлении независимости. Но по мере того, как немецкие войска уходили с Востока, а большевики продвигались на Запад, напряженная демаркационная линия исчезала с карты. Ряд немецких офицеров предвидели иной тип отношений с Советами. С искреннего одобрения Карла Радека Сект отправил своего первого посланника в Москву в апреле 1919 года. Это был Исмаил Энвер-паша, бывший военный министр Турции. Карл Радек писал в своих мемуарах: «Энвер, бежавший после разгрома [Турции] через Советскую Россию нелегально в Германию, был первым, кто донес до немецких милитаристов, что Советская Россия — это новая и растущая мировая сила, с которой им придется считаться, если они действительно собираются бороться против Антанты... Я пытался убедить их [Энвер-пашу и Талаат-пашу, бывшего премьер-министра Турции] отправиться в Россию, что Энвер-паша впоследствии и сделал».
Его первая миссия закончилась драматически в Ковно, Литва, как отмечалось выше. Вторая также не достигла успеха. Но летом 1920 года он попытался снова, и на этот раз добрался до Москвы. Энвер-паша, от имени рейхсвера, договорился о встрече с Львом Троцким, тогдашним комиссаром по военным делам. Он писал генералу Секту 26 августа 1920 года, отмечая свой успех- «Сегодня я говорил с ... Троцким. Его поддерживает фракция, имеющая реальную власть, и включающая часть большевистской партии, которая выступает за взаимопонимание с Германией. Эта партия была бы готова признать старые германские границы 1914 года». Таким образом, к началу 1920 года у германского МИД был свой посланник — Густав Хильгер — в Москве, а у русских — свой — Виктор Копп — в Берлине. Рейхсвер также восстановил слабые связи с большевиками. С переломом хода гражданской войны в России, дипломатические и стратегические возможности для советско-германских отношений начали расти. Советско-польская война чуть было не поставила крест на этих отношениях. Некоторые горячие головы в Москве вновь заговорили о немецкой революции, которую теперь можно было поддержать штыками наступающей Красной армии.
Судьба Энвер-паши трагична. Он был вынужден покинуть Родину из-за поражения Турции в 1918 году. И нашел убежище в Германии. Прежде всего благодаря дружбе с Сектом, возглавлявшим в 1917 году штаб турецких вооруженных сил. Его близкие отношения с Мустафой Кемалем сделали его неофициальным посланником новой Турции в Германии. Он летал на переговоры о поставках оружия большевиками кемалистам, заодно прощупывая возможность признания Советами независимости республик Средней Азии. Но вскоре обнаружил, что под давлением западных держав отвергнут турецкими националистами. Будучи отовсюду изгнанным и преследуемым, он предложил свои услуги большевикам в подавлении восстания басмачей в Узбекистане. По прибытии он перешел на сторону восставших, объявил себя представителем Пророка Мухаммеда и Эмиром Бухарским, пытавшись создать Пантуранскую Империю в Средней Азии. После десяти месяцев боев и нескольких побед, он был убит частями Красной Армии.
Автор: Владимир Вольф