В моей семье забота выражалась и выражается своеобразным способом. Бабушка рассказывала:
- Мне со свёкром повезло, очень добрый он был, заботливый. Вот родила я ребеночка, в поле. С утра-то мы все косить пошли, кто ж знал. Он, свёкор-то, мне и говорит: «Ты, невестушка, домой иди. Отдыхай сегодня. Завтра только выходи в поле».
Рассказывает, а у самой глаза светятся от благодарности и приятных воспоминаний.
Наутро после родов – в поле… Это же просто опасно. Что могло быть дороже жизни и здоровья одного или двух (молодой матери и ребенка) людей?
Много лет я не понимала этого категорически. Да и сейчас – только предполагаю. Жизни всех членов семьи? Может, так он думал? Каждый солнечный день страды дорог крестьянину чрезвычайно. Убрать хлеб до дождя, сберечь урожай, чтобы потом семья не голодала зимой. Любой работник тут – на вес золота.
Моя бабушка крепко это усвоила.
Рассказывает уже моя мама:
- Я тогда только в семью пришла, замуж за твоего отца вышла. Работы в доме и в огороде было очень много. Но я сильная была, ловкая, все успевала. Свекровь мне как мать была, присматривала за мной, учила всему. И я, детдомовская, очень это ценила.
Мы тогда картошку собрали, сидим со свекровью, перебираем, мелкую – к мелкой, среднюю – к средней и крупная – отдельно, спускаем вёдрами в погреб. Прямо возле погреба и сидим, чтоб быстрее, далеко не ходить. И тут она мне говорит: «Ты, Ниночка, смотри не оступись, не упади в погреб-то!» «У меня внутри аж потеплело всё, приятно, когда о тебе заботятся, мама всё-таки, хоть и по мужу…» И тут свекровь добавляет: «А то упадёшь на картошку, подавишь, она гнить начнёт». А погреб глубоченный, там метра четыре, не меньше!
Мама, бойкая детдомовская девчонка, умела постоять за себя, тогда возмутилась: «Тебе картошку жалко?! А я? Убьюсь же, с такой высоты! Меня не жалко тебе?» На что бабушка ответила: «Ну к что ж! Ты-то вылечиться можешь, ежели обломаешься, а картоха так и пропадёт!»
Не оговорилась она. Глубокое убеждение.
Наши дни. Уже моя мама – мне:
- Дочка, ты тут по краю не ходи. Упадёшь – ирисы поломаешь.
- Возмущаюсь: «Мама, тебе ирисы жалко? А не то, что я с кручи скачусь и неизвестно как?»
У мамы на лице нет раскаяния, смущена слегка: «Ну, тут невысоко. Я и не подумала, что ты ушибиться можешь. А у ирисов стебель слабый. Тронешь - и ломается».
Вот оно как! "Картоха" сгниёт, ирисы сломаются… А люди – они железные! И не ценные. С ними можно не церемониться.
Если раньше можно было эту суровость объяснить разрухой, послевоенным временем, то - как сегодня? Достаток же, спокойствие. А стратегии – те же: человеческая жизнь менее ценна, чем имущество.
Такую их устойчивость можно объяснить тем, что в своё время эти стратегии были и в самом деле оправданными, жесткими, суровыми, но уместными. Ими выживали. Потому в последующие поколения они транслировались, как безусловно полезные для выживания рода правила, без привязки к условиям и времени.
Может, и я - также? Осознаю и грущу.