Впервые в жизни Гордей ясно понял: Настя – его крылья. Без нее ничего не будет. Только осколки пустой жизни без цели и смысла. Жалкое существование. Это Настя держала его, Гордея, на вершине. А он понял это слишком поздно. Впервые в жизни он ничего не хотел для себя. Он хотел только одного: чтобы она выжила. И больше ничего.
И если бы ему сейчас сказали, что ради этого нужно сдохнуть в муках, то он бы благодарил каждую страшную минуту этих мук.
Гордей видел так много слез и чужих страданий, что четко выучил одно правило: у каждого в жизни есть только одна боль, которую он не может перенести. Самая страшная пытка. Личный демон, который по ночам острыми когтями рвет сердце.
У кого-то одиночество, у кого-то тень надвигающейся нищеты, у других – бездетность. Гордей не мог перенести вину. Он никогда не чувствовал себя виноватым, что бы ни случилось. Он умел находить любые оправдания себе, любимому. Виноваты были всегда все, кроме него. И эта уверенность в собственной непогрешимости мощным щитом и железной броней защищала его от когтистой лапы вины и осознания своей ничтожности.
Но теперь Гордея не смог бы оправдать даже адвокат дьявола. Оправдания просто не было. Его личный демон – чувство вины – пришел за ним. И, несмотря на то, что он был жив, Гордей вдруг ясно понял, что в эту самую минуту он умер. Исчезла броня. Испарились отговорки. Как вода в песок ушло самоуважение. Но главное: только теперь он понял, что вместе с медленно выходящей из Насти жизнью, ушла и его жизнь.
Ушла физически, забрав дыхание, пульс, душу, вены и кровь. Он думал, что смысл его жизни в работе, достижениях, карьере. Он не понимал тогда, что все это было важно, потому что Настя стояла за его спиной. А теперь все потеряло смысл. И он сам тоже исчезает. Медленно растворяется в огромной дыре с оплавленными краями. От нее полыхает страшным жаром, потому что за ней – вход в ад. Почему только потеряв, мы понимаем, как дорого было то, что казалось таким привычным?
– Ты – мои крылья! Просто живи, Настенька! Просто живи! – едва слышно прошептал Гордей.
Он посмотрел на электронное табло часов в машине. На черном фоне высветились алая надпись: "4:00. Вы умерли, господин адвокат. Несветлая вам память".
"Джип" Гордея затормозил возле больницы. Медики выскочили во двор, аккуратно и ловко переложили Настю на носилки с колесами. Гордей, качаясь, ухватился за каталку и попытался завезти ее в здание больницы.
– Эй, мужик, посторонись! – дюжий медбрат оттеснил его плечом, схватившись за поручни носилок.
– Я сам, – зарычал Гордей, отталкивая его.
– Офонарел? – возмутился медбрат. – Сбрызни отсюда!
Гордей лишь молча сжал зубы и толкнул носилки вперед. Носилки вкатили в операционную, куда уже спешили еще несколько медиков.
– Ждите, – коротко приказал хирург Гордею.
– Доктор, как она? – Гордей с надеждой посмотрел на врача. – Она… – его голос дрогнул, – выживет?
Хирург отвел взгляд и скороговоркой ответил:
– Ничего сказать пока не могу. Повреждены крупные сосуды, задета вена на шее. Скажите спасибо, что артерию не зацепило. Иначе бы не довезли. Но будем надеяться на лучшее, – он повернулся, чтобы зайти в операционную.
– Подожди, – Гордей схватил его за рубашку и прорычал: – Если ты ее не вытащишь, я тебя загрызу!
Хирург спокойно посмотрел на него, осторожно, но быстро разжал его пальцы, и произнес:
– Вас нужно осмотреть. Координация движений нарушена и речь очень сбивчивая. Возможно сотрясение. Вам сейчас помогут. Не волнуйтесь!
– Ты меня услышал, – тяжело выдохнул Гордей и снова схватил хирурга за рубашку.
На этот раз врач не стал разжимать его пальцы. Наоборот, он придвинулся к Гордею и прошептал:
– А ты меня не пугай! Ты куда смотрел? Это твою жену в таком состоянии привезли? А моя баба знаешь где? Дома! С детьми сидит, мультики смотрит, котлеты жарит. А ты как допустил, что твою подстрелили? А? Так что можешь себе отгрызть хобот по самое "не могу", чтобы по мозгу не хлестал. Понял? А теперь отвали! А то сейчас прямую кишку извлеку через трахею без анестезии!
Гордей разжал пальцы. Хирург зашел в операционную. Гордей устало прислонился к стене, сполз по ней, сел на пол, вытянул ноги и закрыл глаза.
Гордею казалось, что сейчас они с Настей связаны одной кровью. Пока течет его кровь, бьется ее сердце. В его руках зажата тонкая нить ее жизни, и пока он сидит у этой стены, скорчившись, и из последних сил держит ее жизнь в скрюченных судорогой пальцах, с Настей все будет в порядке.
Но стоит ему отойти хотя бы на пять минут, и жена упорхнет куда-то туда, в белую марлевую, как балетная пачка и крылья бабочки даль, куда всегда уходят бабочки и балерины.
Вся их совместная с Настей в один миг жизнь пробежала перед глазами. Вот Настя в белой балетной пачке. Вот она танцует Жизель. Вот кружится в свадебном платье, смеясь от радости. А вот их первая встреча, когда Гордей приехал с однокурсником в хореографическое училище.
Однокашник был влюблен в подругу Насти и хотел поздравить ее с днем рождения. Но будучи робким ботаном, сам ехать стеснялся, поэтому попросил Гордея помочь и поехать с ним. А Гордею жутко не хотелось тащиться черт знает куда. Дел было по горло, впереди маячил сложный зачет, и настроение упало ниже плинтуса. Но отказать приятелю, который часто помогал ему с учебой, было неудобно.
Скрепя сердце, Гордей шел по нескончаемым коридорам хореографического училища, слушая нудное бормотание однокурсника. И вдруг увидел Настю, которая бежала с репетиции. Он так и застыл. За огромными высокими окнами моросил противный дождь, хмурилось серое небо. А навстречу Гордею легко порхало по коридору солнце. И от него вовсе стороны били лучи. И когда солнце в короткой марлевой юбочке, розовом топе и черных вязаных гетрах проплыло мимо, он просто сказал:
– Привет!
– Привет! – Настя остановилась и улыбнулась.
Гордей замер. Никогда в жизни он не видел такой гаммы чувств в одной единственной улыбке. И удивление, и смущение, и скрытая радость, и даже недоверие: мол, это ты мне? А точно ни с кем не перепутал?
– Отомри, болван! – мысленно приказал себе Гордей, а вслух сказал: – Мне сейчас страшно хочется посвятить вам стихи. Но я не умею их слагать. Можно посвятить вам Ленинскую библиотеку?
–Всю? – уточнила Настя.
– Нет, – он приложил руку к груди. – Только отделы классической и античной поэзии.
– Болтун, – тяжело вздохнула она.
–Нет, будущий адвокат, – объяснил он.
– Вообще-то это одно и то же, – она наклонилась поправить сползшие гетры и посмотрела на него снизу вверх.
Из заколотых в высокую прическу волос выбилась светлая прядь. И вдруг тучи, которые с утра висели над Москвой, разошлись, и из-за них выглянуло солнце. Его робкий луч проник сквозь стекло и запутался в этой светлой пряди, упавшей на лицо Насти. Гордей даже не смог придумать что-нибудь остроумное, чтобы легко парировать и блеснуть интеллектом. Он просто молча любовался этой хрупкой красотой.
На следующий день он пошел сдавать зачет. Лучший студент на курсе, на это раз он был рассеян и отвечал невпопад. Перед глазами застыл вчерашний стоп-кадр: луч солнца в волосах Насти, улыбка и взгляд снизу вверх.
– Вы себя плохо чувствуете, Гордей? – обеспокоено поинтересовался преподаватель.
– Наоборот, – горячо заверил его Гордей. – Очень хорошо.
– Тогда почему же вы не нашли времени, чтобы подготовиться? – нахмурился преподаватель.
– Извините, был занят, – улыбнулся Гордей. – Времени на зачет не нашел. Зато я нашел себе жену.
Гордей не умел молиться, потому что никогда этого не делал. Его отношения с богом были чисто юридическими и основанными на договоре: ты – мне, я – тебе. В сложных жизненных ситуациях Гордей обещал Самому вести себя хорошо в обмен на помощь и благоволение. Иногда в небесной канцелярии выдавали меньше, чем хотелось бы, и тогда Гордей, как истинный адвокат, предъявлял иск и подробно расписанные претензии.
Но никогда не обращался непосредственно к Хозяину, ограничиваясь общением с Его канцелярией. Ответы сверху никогда не приходили напрямую, но обращения обычно принимались, и за ними следовали послабления и молчаливые подарки.
И сейчас в первый раз в жизни Гордей обратился к Нему:
– Господи, если ты меня слышишь… я тебя никогда ни о чем не просил, – мысленно взмолился он. – Не произносил имя твое. Так что опыта общения у меня нет. Но прошу тебя: давай заключим сделку. Ты вернешь Настю к жизни, а я изменюсь. Совсем. Полностью. На сто восемьдесят градусов. Я только сейчас понял, что не могу без нее, Господи! Совсем не могу! – он закрыл руками лицо и заплакал.
В первый раз за много лет. С самого детства. Гордей даже не помнил, с какого возраста. Ведь его всегда учили, что мужчины не плачут. Вранье! Мужчины плачут. Мужчинам нужно плакать, чтобы их слышал бог и родные женщины.
Чтобы слышала Настя, которая сейчас гуляет там, на радуге, пока врачи пытаются выдернуть ее из тихих рощ и золотых полей, над которыми никогда не заходит яркое и теплое солнце. Гордей верил, что она сейчас его слышит. Потому что она всегда слышала мужа. Его Настенька, его девочка.
Она не просто любимая, она – родная. Это ведь совсем другой смысл. Любимые приходят и уходят, а родные остаются навсегда. В крови, венах, под кожей. Остаются светом, воздухом, водой. Для них нужно и можно пожертвовать всем, потому что иначе – никак. Иначе – космос, безвоздушное пространство, в котором ни звука, ни движения.
***
Если вам понравился рассказ, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем жанре и стиле:
"Куплю любовницу для мужа", Евгения Халь ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.