Друзья, сегодня хочу вас познакомить со статьёй о творческом пути главного художника Дулёвского фарфорового завода Петра Васильевича Леонова (3 (16) мая 1910 – 17 ноября 1982), опубликованной в 1983 году в знак благодарной памяти после его ухода из жизни.
Лидия Андреева. Он был дулёвским соколом. Памяти Петра Леонова (Мастер и время) // Декоративное искусство СССР, 1983. – № 5 (306). – С. 36–37.
Пётр Васильевич Леонов был из числа и породы победителей. Его путь – художника и человека – тому подтверждение. Он родился для большой жизни и прожил её. Родился, чтобы возглавить, дать начало, утвердить – и всё это смог. Было ясно и прежде, теперь же, когда путь художника завершён, очевидно вполне – реальность и миф его жизни неотделимы. И потому естествен эпический строй речи о нём. Факты и частности теряют в значении рядом с образом, который он являл собой и которым вошёл в сознание всех его знавших.
Леонов был человеком жгучего темперамента. С его появлением вступала атмосфера уверенной в себе силы, заряжающей других и завладевающей, воли, по себе кроившей обстоятельства. Подчиняющая, но никогда не давящая власть и обаяние таланта. Леонов родился в «своё» время. Его отрочество и первые годы юности пали на революционную эпоху. Девятилетка в кубанской станице (1917–1926), Краснодарский художественно-педагогический техникум (1926–1930) и в 20 лет – время тогда растило быстро и возносило стремительно – молодой художник – консультант художественно-политического совета Всесоюзного текстильного объединения. А через год – художник, начальник художественной лаборатории и главный художник Дулёвского фарфорового завода.
Не фарфорист и не дулёвец в те давние годы, но одарённейший человек и большой художник, Пётр Леонов с тех пор связал свою судьбу с Дулёвским заводом и стал неотделим от его истории в советские годы. 40 лет – десять предвоенных и тридцать послевоенных (1950–1980) — он был во главе крупнейшего в стране фарфорового производства. Последние полтора года жизни – его художественным консультантом.
Завод-гигант с незамирающим и учащённым пульсом, многомиллионной производственной программой, спешными государственными заказами и славой главного поставщика фарфора России – был необходим ему. Большой художественный коллектив он чувствовал в себе и за собой. Это был его масштаб. Это придавало размах творчеству, давало ощущение значительности происходящего, окрыляло сознанием миссии Дулёва в русской художественной культуре. С годами и Леонов для завода сделался гордостью, своего рода символом, живой легендой. Уже в ранних его работах – солнечность и веселье красок. Они подчинили себе привычный строй фарфоровой росписи.
Молодой неуёмный Леонов создавал рисунки сериями: орнаментальные, среди них тонко-линейные и активно декоративные, фольклорно-пряничные на сюжеты русских сказок (сервизы «Бабы рязанские» и «Братишки», 1933; «Голубая сетка», 1934; «Жар-птица», 1935; «Маша выбирает жениха», 1936, и многие другие); и на всём – объединяющая печать смелости, несомневающейся молодости, лёгкость и быстрота находки, хватка без робости.
Много белого, иногда сверкнёт золото, но главное – светлые простые краски: весёлая красная, синяя, жёлтая. Цвет бодрый, утренний, распахнутый. Композиция не своенравна, в ней видны построенность, сознательная расчленённость, конструктивный ход.
Успех к Леонову пришёл быстро, хотя не без труда и усилий. Радостно задорный цвет, очевидность и открытость технического приёма помогли Леонову преодолеть предубеждение старых заводских мастеров, «кузнецовцев», оберегавших традиционные устои и навыки фарфорового дела, неприязненных к новому. Из многих художников, приходивших на Дулёвский завод в 1920-е и 1930-е годы, только Пётр Леонов и скульпторы Алексей Сотников и Павел Кожин органически вошли в его жизнь, вернулись на завод в послевоенное время. Леонов принадлежал к числу художников, которым необходимо для творчества состояние неослабного напряжения. Лишь задачи особой важности, большие цели, ощущение общего дела поддерживали в нём возбуждение и творческий азарт.
И с середины 1930-х годов, когда на больших выставках-смотрах 1934 и 1935 годов он получил признание, вехами на его пути стали Всемирные выставки в Париже (1937, Большая золотая медаль) и в Нью-Йорке (1939), Всесоюзная выставка «Индустрия социализма» (1938, диплом), Всемирная выставка в Брюсселе (1958, Большая золотая медаль), выставки Международной Академии керамики в Остенде и Праге (1959 и 1962, почётный диплом), выставка Дулёвского завода в Москве (1963), Всесоюзная юбилейная выставка к 50-летию Октября 1968 года и персональная выставка художника 1969 года.
Со времени подготовки к Всемирной парижской выставке национальная тема стала главной и определяющей в его творчестве. Он много ездит, открывая для себя красоту древнерусской архитектуры и живописи, соборов Московского Кремля, Ростова Великого и Ярославля, в золотой кладовой Эрмитажа знакомится со скифскими кладами. Сейчас доступное каждому, тогда это было редчайшим событием. В итоге возникли десятки сервизов, серии росписей, большие группы работ. Около 60 человек помогали выполнить задуманное, перевести эскизы в материал, расписать фарфор.
Появились серии кобальтовых сервизов, серия «кованых», с орнаментами, гравированными по золоту и серебру, сервиз «Скифский», фарфор на темы пушкинских сказок, пестреющий цветами «Луг».
Последним в цикле этих работ был сервиз «Красавица». Получивший название от песни, до сих пор известной в Дулёве, он после войны был обновлен в цвете – кобальт и матовое гравированное золото заменили лубочный лазоревый синий и блестящее, как сусальное, золото. Сервиз «Красавица» и поныне один из главных в Дулёве, славящих его заводскую марку.
Война почти на десять лет прервала занятия фарфором. Леонов работал на Хайтинском фарфоровом заводе под Иркутском, на архитектурных объектах в Омске, был главным архитектором при восстановлении Бреста, участвовал в возрождении Новгорода. По его признанию, совместная работа со Щусевым и Грабарём развила и усилила в нём понимание русской культуры.
Случай помог рождению нового сервиза «Золотой олень» (1953–1957). Ему суждено было стать самым известным в послевоенном фарфоре Дулёва. Он оказался первым, созданным без детального эскиза, по наброску, как акт непосредственного творчества. Леонову нужно было сделать подарок. А дарить для него – означало одаривать, отдавать весь запас чувств, энергии, радости, которые были в нём в этот миг от мира, людей, страсти жить. Ничего не сберегая и не утаивая. На фарфор, окрашенный огнезарным селеном, на сферу чайника и в полусферу чашки он плеснул жидкое золото, и оно растеклось, приняло очертания скачущего зверя.
Словно на лету сложившийся мотив годами оттачивался и к 1957 году, к Всемирной выставке в Брюсселе, принял своё окончательное и ставшее каноническим выражение. Немногим счастливым художникам – а Леонов из их числа – удалось так проникнуться духом народного искусства, чтобы примером личного творчества выразить коллективную устремлённость народа тех лет, стать в ряд и вровень с лучшими созданиями русского изобразительного фольклора, найти знак времени и им передать зов и порыв к счастью, жившие тогда в душах как реальность. В отличие от «Красавицы», где букет забран в классицистический медальон, мощной силы растение и скачущий «золотой олень» свободны в движении и охватывают форму. Начало 1960-х годов – довольно короткая пора в творчестве Леонова.
Смелую живопись и пылкую романтику ненадолго сменили образы рациональные, поиски так называемой «белой линии». Захотелось чистоты фарфора, ясности, конструктивности. Движение к монументальности, охватившее в те годы все виды изобразительного искусства, у Леонова сказалось в тяге к ансамблям, желании вывести фарфор в архитектуру, завоевать ему стены и пространство. Камерные сервизы перестали удовлетворять; бытовой фарфор стал неинтересен. Родились декоративные комплекты, изразцовый гобелен, стена из фарфора. Но сближение с новой, тоже белой архитектурой подсказало вскоре не единство, а контраст художественных принципов. Краски, живопись и мазок возродились с большей, нежели прежде, экспрессией. Усилилась символика образов (гобелен «Гармония», комплекты «Откровение», «Воспоминания», все 1963), красный цвет вновь окрасил фарфор.
Художник в эти годы пишет иначе. В сознании долго отстаиваются темы, вытесняя одна другую; чувство отбирает те, что ему ближе. Впечатления становятся отчётливее, резко обостряются художественное чутьё и глаз. Художник «настраивается», и наступившая кульминация эстетического переживания передаётся тем, кто готов помогать ему в работе. Такой примечательный процесс творчества, в котором было много от импровизации, увлекательной игры и непосредственности театра, очень импонировал художнику, обнаруживая черты, важные для его дарования. Потребность превратить процесс росписи вазы, чайника, блюда в акт высокого творчества не только по существу, но и по форме, была созвучна романтическому складу художника, его тяготению к неизменно приподнятому, неизменно возвышенному.
Леонов вырос на Кубани. Глаз и чувство художника были воспитаны степью, высоким небом, просторами полей, не знающими границ. Бескрайность во всём: и в жизни казачьей станицы – пёстрой, бурливой, многоязыкой, и в зелени густых садов, и в белизне хат, земляные полы которых широко расписывались цветными глинами. Даже в маленькой квартире Леонова в Дулёве стены и пол были выкрашены белым, а в доме всегда должны были присутствовать пятна зелёного, жёлтого, красного.
С Кубанью были связаны и воспоминания о революции. Она вошла в сознание рано, словом «красные», алыми полотнищами знамён и обликом людей в солдатских шинелях. Леонов чувствовал и причислял себя к «революцией призванным».
Леонов не выносил уныния, мрака, нездорового, хилого, смутного. Счастье для него было там, где солнце. В нём жил язычник. Леонов исповедовал культ солнца, оно сохраняло для него магический смысл.
Что он ещё любил и умел – так это слушать время. В каждом времени он искал лучшее, здоровое, сильное. Его завидная однолинейность – одержимость жизнелюбием – позволила ему создать свою «леоновскую» традицию в русском фарфоре.
Цикл работ середины 1960-х годов, включающий пять декоративных комплектов и около ста штофов, Леонов объединил названием «Русь». Это своего рода многочастная сюита в фарфоре, в которой каждая часть имеет свой колорит. Ноты тревожные сменяются нотами ликования, а всё вместе объединяет финальная тема торжества жизни. Количество работ велико. Резко укрупнились размеры вещей и сами изображения. Образов, символов, нужных художнику, чтобы выразить своё чувство и мысль о мире, – немного. Это солнце огромный раскалённый диск, дерево-исполин с плодами-светилами или полный соков растительный побег, птица, плод и цветок. Но в каждой вещи их значение особо (комплекты «Солнце», «Акт», «Вечер», «Баллада о солнце» и др.).
Крупнее и размашистее стал мазок, смятеннее и шире – полосы, пятна, квадраты цвета. Белого почти нет, фарфор угадывается благодаря особому звону и блеску краски, обилию золота – глянцевого и матового, благодаря жидкому, плавному мазку, местами совсем прозрачному, местами сгущенному. Красок на палитре не больше, чем прежде, но энергия письма создаёт впечатление богатства цвета. Нарастают контрасты света и тени, нежных, светлых тонов и тёмных, кроющих. Чёрный, у Леонова обычно редкий, теперь живет в каждой росписи. Удары его заставляют собраться, напрячься остальные краски. Цвет движется быстро, обнимая всю форму. Из-за импульсивности письма часто неразличима выверенность композиций Леонова. По он точно чувствует количество каждого цвета, его возможности и диапазон звучания. Его дар – дар композитора, вводящего в строй нужной силы и тональности звуки-краски.
Национальной теме был посвящен и комплект «Суздаль», сделанный за два года до того, как Леонов впервые побывал в этом городе. А писал он свою поэтическую мечту о старом русском городе, повидать который было его заветным желанием. Так создавался в свое время народный лубок – не по знанию, а по представлению, и выходил заманчивее, звучнее, фантастичнее яви.
Расписной фарфор Петра Васильевича Леонова – явление чисто русское. В нём народная стихия чувств живёт рядом с профессиональным пластическим ощущением. Верность времени и неподдельная искренность сделали его одним из ярких свидетельств декоративного искусства наших дней.
1970 год – год 60-летия художника – принёс ему общественное признание и множество наград. Леонов стал заслуженным художником РСФСР, лауреатом Государственной премии РСФСР им. И. Е. Репина, был удостоен ордена Ленина и избран первым от лица художников декоративно-прикладного искусства и художественной промышленности членом-корреспондентом Академии художеств СССР.
Но личное творчество – это только часть деятельности П. В. Леонова. Другая – важнейшая – утверждение «симфонии» Дулёва. Он ввёл это понятие и сделал внутренним чувством художественного коллектива, благодаря чему оно стало реальностью.
В него влилось лучшее из созданного В. Яснецовым и С. Медведевым, К. Кукушкиным и Г. Захаровым, В. Колосовым и С. Аникиным, А. Городничевым и В. Васильевым, М. Сергеевой, 3. Фёдоровой и А. Пуховой, скульпторами форм А. Гузановым. О. Мухигули и Г. Монаховым, скульпторами А. Сотниковым и П. Кожиным, Н. Малышевой и А. Бржезицкой, О. Богдановой и Г. Чечулиной, Е. Гатиловой и К. Рябининой, вновь пришедшими молодыми и всеми замечательными дулёвскими живописцами. Леонов любил повторять — «мир не тесен».
Последние работы Леонова остались незавершёнными. Это были декоративный комплект «Эхо воспоминаний» и ваза, задуманная к 150-летнему юбилею Дулёвского завода и 50-летию художественной лаборатории. Ваза-колонна, ваза-памятник, ваза – гимн Дулёву. Она должна была состоять из высокого цилиндрического сосуда на постаменте, который завершала скульптура «Сокол» Сотникова. Леонов сам был дулёвским соколом. Но здесь высоко вознесенная птица, ставшая маркой дулёвского фарфора, символизировала мощь и будущее Дулёва. Под ней ярким фризом должна была расположиться роспись. Сплошь закрывая фарфор? Думается, нет. Леонову последнее время не хватало белого, он искал новой формулы своего чувства. И хотя он не дожил нескольких дней до юбилея завода, о котором мечтал и которым жил последние годы, он мог бы сказать словами Сергея Есенина, ему, несомненно, очень родственного и близкого поэта:
Но всё ж я счастлив.
В сонме бурь
неповторимые я вынес впечатленья.
Вихрь нарядил мою судьбу
В золототканое цветенье.
О Русь, взмахни крыла ми,
поставь иную крепь!
С иными именами
встаёт иная степь...
С. Есенин
Подписывайтесь на мой канал, давайте о себе знать в комментариях или нажатием кнопок шкалы лайков. Будем видеть красоту вместе!