СССР. Нижегородская область, 1971
В маленькой комнатке было тесно и душно.
- Матушка ... прошу вас ... скажите правду. Что с моей девочкой? Умоляю вас ...
Молодая девушка находилась в бреду. Её светлые волосы разметались по подушке. Ярко-зеленые глаза полуприкрыты. Она тяжело дышала. Роды были слишком тяжёлыми.
- Смирись дитя моё. Твой ребёнок не выжил.
Матушка-настоятельница поджала губы. Отец этой девушки сделал слишком большое пожертвование на их обитель. К тому же он отдал к ним в послушницы свою единственную дочь и велел готовить её к постригу.
Волгина Варвара Дмитриевна. Так звали эту юную девушку, семнадцати лет отроду. Отец её, партийный работник, вздумал пойти против системы и оказался в большой немилости. Чтобы уберечь хотя бы дочь от преследований и гонений, он определил её в обитель матушки-настоятельницы, игуменьи Серафимы.
Девчонку она приняла. И от пожертвования не отказалась. Только через какое-то время выяснилось что девчонка-то тяжёлая. Не грех же на душу брать. От отца её скрыли сей факт. Отвели девице келью отдельную, на прогулку она выходила во внутренний дворик, который другие монахини не посещали. Зарос он, да заброшен был.
-Не может такого быть, не может - стонала девушка. Её лоб покрылся холодной испариной, от пронзившей всё тело боли, она выгнулась дугой.
-Может. По Божьему всё. Во грехе понесла ты, вот и получила своё наказание - бормотала Серафима. Она смочила тряпицу в прохладной воде и положила её девушке на лоб - всё хорошо будет. Господь управит. Отмолишь ты свой грех и дитя своё. Ангелом стала дочка твоя, молись теперь за неё.
-Дочка? - взгляд пронзительных глаз Варвары застыл на лице игуменьи. Девочку, стало быть она родила ... Слёзы медленно скатились по её бледным щекам.
-Ну-ну. Ни к чему теперь душу рвать. Смирись и покайся. Оправишься, послушание будешь нести, как все. А потом постриг примешь. Поняла? Как того и пожелал твой отец.
Варя отвернула своё лицо к серой кирпичной стене. Постриг она примет. В миру больше ничто её не держит и никто не ждёт. Погиб тот, ради которого она честь свою девичью не соблюла. Страшной смертью погиб. Вдвоём они там теперь с дочкой-то. Вот и будет она за них молиться, пока её час не придёт.
Игуменья вышла из кельи девушки. К ней тут же бросилась пожилая монахиня.
-Матушка, как же это? Вдруг прознает кто? - горячо зашептала она. Глаза её испуганно бегали по сторонам, пальцы нервно перебирали чётки.
-Никто не прознает, кроме самого Господа нашего. И ты молчать будешь. Поняла? Девочка не виновата.
-А вы узнали от кого? Призналась она?
-Мне чудится или допрашиваешь ты меня? Смотри Пахомия у меня. Делишек за тобой дурных много. Как бы ответ по ним не дать.
Игуменья Серафима так посмотрела на монахиню, что та пожелала тот час сквозь землю провалиться, лишь бы взгляд этот насквозь её не прожигал.
-Мне до Волховки дойти нужно. Дело у меня там есть. С доктором тамошним посоветоваться нужно. Кто спрашивать меня будет, скажи вернусь скоро. За девицей приглядывай, плохая она что-то. Как бы осложнений не было.
Серафима вышла за ворота монастыря и не оглядываясь, направилась по тропинке, через лес.
"То ли грех на душу взяла я, то ли доброе дело делаю. Одному Богу известно" - размышляла она. Путь до деревни не близкий. Своими глазами хотела она убедиться, что всё сделала правильно. И вещицу одну передать. Как память. Авось когда и пригодится...
Костромская область, июль 1981
На отчаянный стук в окошко, на крыльцо вышла баба Дуся. Она подняла над головой керосиновую лампу.
-Кто тут настукивает мне? Все стёкла дребезжат! - гаркнула она.
-Бабушка Дуся, я это. Катя Казанцева! Маме плохо, помогите пожалуйста!
Из-за резных перилл неуверенно выглянула махонькая девчушка. Две тощие косички, сарафан с чужого плеча и замызганные калоши. Веснушчатый нос девчонки покраснел, она им то и дело шмыгала.
-Опять мать твоя учудила. И когда только прекратится это, а? Как Василий помер, так и пошла она по рукам. Эх, жисть ... Стой тут, сейчас возьму кое-чего из сундука своего.
Баба Дуся прошаркала обратно, в дом. Работала она раньше в местной больнице, акушеркой. Пока та в упадок не пришла и сама баба Дуся не сгорбилась и не состарилась. Только навык она свой сохранила и девки молодые, и бабы, заглядывали бывало к ней, когда совсем нужда припрёт.
По малости своих десяти лет, Катя не понимала, что имела баба Дуся под фразой "пошла по рукам". Мама Кати в городе работала, им с бабушкой денег привозила, еду. Сама всегда нарядная и красивая. Да, когда папки не стало, долго она горевала. Но потом в руки себя взяла и отправилась в город. На фабрику устроилась, в общежитии комнату дали. Вот только Катюшку с собой не забирала, бабушка запретила брать.
До ругани каждый раз дело доходило.
-Испортишь девчонку, по твоим стопам с малолетства пойдёт! Не пущу! Пускай тут учится и потом, когда вырастет, найду куда её пристроить. А с тобой не пущу её, так и знай. Костьми лягу, а не пущу! - кричала бабушка. Но как-то раз, когда Катя во второй класс только перешла, бабушка умаялась по хозяйству и прилегла отдохнуть малость. Да так и не проснулась.
Не понимала Катя тогда от чего все в чёрном, да глаза у всех красные. На неё смотрят с жалостью и перешёптываются за спиной. Про детский дом какой-то болтают, про мать непутёвую. Испугалась тогда девочка, а вдруг про неё эти разговоры? Не хочет она ни в какой детский дом! Мамка есть у неё и всё тут.
Мамка её на похороны бабушки не приехала. Не ладила она со свей свекровкой с самого первого дня. Приехала потом уже, когда девять дней прошло. На семейном совете состоящем из сестры отца и его брата, решали что с домом делать и куда Катюшку девать. В свою семью девочку брать никто не хотел, у самих дети и свои заботы. Своих бы прокормить.
Тут и заявилась Елена Прекрасная, как язвительно называла мать Кати, тётя Люда. Она сообщила что с фабрики уволилась и будет в деревне теперь жить. Дочь воспитывать, работать, хозяйством заниматься.
-Какое тебе хозяйство! Или ты на матери нашей дом рассчитываешь? А? - вскричала тётя Люда.
-Тише ты, не ори - поморщился дядя Борис и уставившись на свою невестку - пусть живёт здесь. Катюшка нам не чужая. У матери подворье какое осталось. Ты, что ли, с собой в город заберёшь?
-Соседи купят. Дом закроем. Всё. Больше обсуждать ничего не хочу - сказала как отрезала Люда.
-Соседи не купят. А Лена хоть за домом присмотрит, зима ведь скоро. Его протапливать нужно. Ведь потом и продать не сможем даже - уговаривал сестру, Борис.
Люда насмешливо покосилась на брата.
-Ну-ну. Ты, Борька, смотрю прям благоволишь к Елене Прекрасной. Тоже из её колодца испить захотел?
Борис вспыхнул, покраснел как рак. Кулаком по столу стукнул.
-Ты при ребёнке-то чушь всякую не пори - кивнул он в сторону притихшей Катюшки - я дело тебе говорю, к разуму твоему взываю. Ленка пусть за домом присматривает и всё тут. Был бы Василий жив, этот дом ему бы всё равно достался.
-Так уж и ему. Нас трое в семье было. Каждый по своему углу получил бы.
-Так. Хватит. Я сказал что Лена тут останется с Катькой, значит пусть будет так. И никаких разговоров.
Люда лишь фыркнула. Спорить с братом, себе дороже. Не зря он в начальниках сидит, в городе. Ничего. На будущий год она лично покупателей на дом найдёт, а Ленке пинок под мягкое место. Ну, а Катя ... Катька чужая им. Не похожа ни на кого из них. Хоть её мать и не говорила всей правды, а нутром Люда чувствовала, нагулянная девчонка-то. Нагулянная.
Дом не продался ни на будущий год, ни через год. Дядя Боря своего согласия не давал, а без него Люда продать дом не могла. В деревню они не ездили, поэтому жила Лена с дочкой и потихоньку хозяйство вела. Работала на кухне, в столовой. Только было не всё так гладко как хотелось бы.
Хоть в город Лена больше и не ездила, а всё ж дурная слава за ней до самой деревни дошла. Да и внешне она была намного красивее и интереснее местных женщин. Поэтому подруг не имела, а от мужского внимания не знала куда скрыться.
-Веди давай, к мамке-то - проворчала баба Дуся, тяжело спускаясь по ступенькам. Старая она уже была - чего там с ней приключилось-то?
-Температурит, живот скрутило так, что дышать не может - тараторила Катя. На улице темень была, хоть глаз коли. Страшно. На каждый шелест в кустах, вздрагивала девочка.
Баба Дуся молчала. Эх, Ленка, Ленка ... И чего тебе спокойно не жилось? Хоть бы о девчонке своей подумала. Ну кому она нужна будет?