Я думал, что, сойдя с парохода, мне придётся изменить выбранный для своих путевых набросков заголовок – «Черепашьим шагом».
Но вот я уже давно на суше, езжу по железным дорогам, останавливаюсь в разных уголках, присматриваюсь к жизни, а всё мне кажется, что я ещё тащусь по Дону, на утлом пароходе, переползаю с мучительной трудностью с переката на перекат.
Медленно движутся поезда. Длительные остановки на самых пустячных станциях, частые пересадки, ненужные ожидания. Чуть свернул в сторону с какой-нибудь главной магистрали – и уже начинаются терзания, несогласованность поездов, трудность пересадок.
Медленно движется и жизнь. Её словно захлестнула степная лень, она застоялась и чуть передвигается – тихо, лениво, черепашьим шагом. И пусть бы это было только в степях по Дону, где глушь и безмолвие, а то и здесь, в угольных районах, не видно особого оживления больших перемен.
Пусть же и для дальнейших набросков остаётся тот же заголовок «Черепашьим шагом». Право, в нём есть что-то символическое.
Какие хорошие места пришлось проезжать по пути в Чистяковский район.
Скучные степные дали загромоздились отрогами донецких гор. То зажелтеют леса, по буграм и оврагам, то блеснёт серебряной чешуёй река, то покажется село с белыми хатками и лебедем-церковью посередине.
Мне осталась в памяти остановка на станции «Белая Калитва». Местность здесь прямо-таки живописная. Внизу, глубоко в долине, течёт довольно широкая Калитва, прямо к ней придвинулись скалистые, серые бугры, стоящие почти отвесно над рекой. А дальше по взгорью разбросалось большое село, всё в зелени, с красивой церковью, с чистенькими беленькими домиками. Стоят позолоченные тополя, отливают позолотой сады. Внизу мост через Калитву, на каменных столбах, железнодорожный. Калитва мелкая, мутноватая. И её, подобно Дону, засасывает песок.
Потом, когда отъехали от «Белой Калитвы», проплыло ещё несколько удивительно красивых видов. Поезд то врезался в каменистые ущелья, то пересекал долины, желтеющие осенней позолотой. Дальше началась опять бугристая серая степь.
Лихая, Зверево. Скучная Донецкая дорога. Начался антрацитный район. Там и сям на горизонте виднеются шахты, чернеют дымными трубами, кучами породы и угля. На вокзалах выпачканные в уголь и сажу лица шахтёров. Иные, как арапы, сверкают белками глаз и зубами, кажутся загримированными.
В вагоне какой-то наивный пассажир спрашивает знающего местного человека:
- Как же они узнают, что здесь именно есть уголь?
- Делают разведки, проходки. Ищут.
- Ну, а земля потом не может провалиться? Ведь там же пустота.
- Нет. Ведь это же очень глубоко, сажень 70-80, а то и больше.
- Оо-ой-ой, - качает головой любопытный пассажир и опять спрашивает:
- Ну а змеи там есть?
- Где?
- В шахте.
Сдержанный смех кругом.
- Нет, - успокаивают наивного пассажира. – Крысы бывают, а змей нет.
- Крысы? – удивляется наивный пассажир. – Как же они залезают туда?
Разговор глупый, детский. Прислушиваюсь к другому.
- Трудно работать в шахте, - сипит чей-то надорванный голос. – Работа тяжёлая, выйдешь наверх, а там тоже не лучше. Рудник наш малый, и люди живут, как свиньи. Казармы тесные, нас там, шахтёров, как сельдей в бочке. Вонь, духота. Женатые в куче с холостыми, тут и жёны с детишками, тряпками станки отгорожены, вот тебе и номер, и такое там идёт, что не приведи Господи. Курят, пьют, нахальничают. Семейным с холостыми никак нельзя жить. На больших рудниках ещё ничего, хоть помещения отдельные, а на малых прямо не житьё. Вот домой теперь едем да больше сюда не заглянем. Не надо и заработков, как так жить.
Как раз мы проезжали полосу мелких рудников вдоль Донецкой (теперь юго-восточной) дороги. Угольное дело здесь развивается медленно, антрацит тут не первого качества, сбыт на него средний. Больших рудников нет, а мелких шахт и шахтёнок разбросано много, и на каждой из них живётся именно так, как рассказывал шахтёр.
Тут ведь, на мелких рудниках, больше, чем где-нибудь, развито сквалыжничество, крохоборство, заедание чужих жизней. Хозяева, сокращая расходы, натягивают на самом существенном: дают рабочим скотские помещения, обставляют их существование так, что они потом оббегают такие рудники, как чуму. И сами же потом удивляются, почему не живут рабочие.
А как им жить, как работать продуктивно, когда, помимо тяжёлого труда, тяжёл ещё и отдых. У хорошего хозяина свиньи лучше живут, чем на мелких рудниках шахтёры. Повсеместно теперь на горнопромышленных предприятиях ощущается недостаток в рабочих. Это ведёт к уменьшению выработки, к недостаче угля и повышению цен на него. И виновато тут крохоборство горнопромышленников, не желающих считаться с основными требованиями шахтёров.
Последняя пересадка на Дебальцево – и поезд бежит по Чистяковскому району. Холмистая степь, вся в буграх, в морщинах. Вечер, темнота. Там и сям сияют электрические огни. Здесь довольно населённое место, много заводов, рудников. Большой завод при Дебальцево. Недалеко Енакиево и при нём огромный Петровский завод русско-бельгийского общества. Тут целый город дымный, пыльный, степной город, каких разбросано немало в этом замечательном краю угля и железа.
Вот и Чистяково (прим. современный город Торез)– степная станция на бугре. Внизу по балкам и откосам разбросались шахты, поселения, сёла. Здесь за последнее время стало быстро развиваться угольное дело.
И вместе с тем стала перестраиваться на новый лад местная жизнь.
Уголок любопытный, что и говорить.
Прежде всего, местность – высокая, сухая, здоровая. Сплошной цепью тянутся высокие холмы, прорезанные глубокими лесными балками, по которым бегут быстрые, говорливые ручейки-речонки. Весной они бурны и тревожны, в них даже тонут люди, а летом едва плещутся по камням. В лощинах разбросались сёла, деревеньки, хуторки. Если взойти на какой-нибудь бугор, то невдалеке на северо-востоке можно увидеть синеющий овал довольно высокой горы.
Это Саур-Могила.
Не пробуждаются ли у вас какие-либо воспоминания, когда вы слышите это название?
Саур-Могила – этот величественный холм – овеян легендами, к сожалению, полузабытыми. Говорят о каком-то разбойнике Сауре, жившем на этом холме. А может быть, это был не разбойник, а какой-нибудь степной владыка, гроза приазовских степей, и его погребли на этом холме. Может быть, и до сих пор ещё лежат в глубине холма его царственные кости, - ведь серьёзным археологическим исследованиям Саур-Могила ещё не подвергалась.
О Саур-Могиле упоминается не раз в старых украинских думах. Вспоминает о ней и Чехов в своих рассказах «Счастье» и «В родном углу». В рассказе «Счастье» есть несколько поэтических строк, посвящённых Саур-Могиле. Здесь прекрасно изображена степь, какой она осталась и до сих пор в северной части таганрогского округа. И когда проезжаешь эти места, вспоминаются художественные описания Чехова.
Время, впрочем, внесло некоторые изменения в чеховский пейзаж. Гуще разрослись сёла, разбросались по степи хутора, не стало совсем целины. И точно вехи, знаменующие пришествие новой жизни, там и сям задымили чёрные трубы.
Это – шахты. Их открывается здесь всё больше и больше. Чистяковский район богат хорошим антрацитом. Прежде уголь добывался здесь почти кустарным способом. Сооружались не шахты а шахтёнки. Крестьяне рыли в земле ямы и добывали из них себе топливо.
Теперь на смену лопате и вороту, приводившемуся в движение лошадьми, пришли машины, пар, электричество. Шахты оборудуются уже по настоящему, возводятся капитальные постройки, прокладываются железнодорожные ветки. Вокруг Чистякова за последние 3-4 года выросло много новых рудников. За спиной многих стоят крупные капиталистические предприятия, не скупящиеся на средства для развития дела.
И район стал быстро заселяться, богатеть. Ещё недавно Чистяково, оно же Алексеево-Леоново, была глухая степная слобода, залёгшая, казалось, безнадёжно, в глухой балке, жили здесь так, как живут во всех глухих деревнях Российской Империи: крестьяне сеяли, собирали хлеб, часть продавали, остальное проедали, потом опять сеяли, и так вертелась жизнь целые годы.
А теперь завертелась по-иному. Теперь Чистяково и ближайшие к нему сёла – Бондарево, Снежная и другие очутились в самых выгодных для своего развития условиях.
Земля здесь хорошая, хлебопашество идёт своим чередом, а недра отдаются под выработку. На всех почти надельных землях залегает антрацит. Земля страшно возросла в цене. Угольная земля продаётся здесь по 700-800 и 1000 рублей за десятину. И иметь здесь 10-15 десятин собственной земли, - значит обладать кругленькой суммой.
Повысилась и заработная плата, а главное здесь в ней никогда нет недостатка. Взрослый человек легко может заработать два-два с половиной рубля в день. Есть всегда работа на шахтах для женщин и детей. У кого есть лошади, можно заниматься извозом; этот промысел тоже даёт хорошие заработки. Кроме того, есть ещё работа на постройках, которые беспрерывно идут по рудникам, и ещё по добыче и подвозке камня, глины, песка. Всё это даёт беспрерывный заработок, круглый год, зимой и летом. Семья, где есть 4-5 работников, - а такие семьи чуть ли не в каждом дворе, - может приносить в день 8-10 рублей. В сущности это редкие места по заработкам; золотое дно, из которого можно черпать и черпать деньги.
И, тем не менее, надо сознаться, что здешнее население плохо пользуется своими преимуществами; не собирает льющихся в руки богатств.
Заработки хорошие, бедности нет, люди живут зажиточно. Но разумных результатов этой зажиточности пока не видно. Появляются новые домики, на городской манер, крытые железом и черепицей, вытесняя постепенно старые хохлатские хаты, - и только. Дальше в благоустройстве не идут. Место здесь глинистое, вязкое. Весной и осенью невылазная грязь. Перейти через улицу – подвиг, не для всякого доступный. Сколько неудобств и мучений от этого людям и животным, - знают только местные жители. А, между тем, кругом сколько угодно камня, хряща, и его можно брать бесплатно. Однако, не берут, лень, беззаботность, - проживём как-нибудь в грязи.
Но это только внешне. С внутренней стороны жизнь тоже не блещет. Единственное светлое пятно – это школа, которую поставили недавно. Хорошее здание – светлое, просторное, с квартирами для учителей. И если бы школа поставлена была так же хорошо, как выстроена, то было бы хорошо. Но это вопрос особый, и в двух словах о нём ничего не скажешь.
Если бы наша деревня была более грамотна и культурна, то при таких материальных достатках, как в Чистяковой, могла бы быть выстроена и больница, могли бы содержать, если не врача, то хоть хорошего фельдшера, могли бы открыть читальню для той молодёжи, которая, окончив школу и получив некоторый навык к книжке, потом разобщается с ней большей частью навсегда, за неимением материала для чтения.
Но всё несчастье наше в том, что развитие деревни идёт черепашьим шагом, тормозится со всех сторон; она по-прежнему темна, безграмотна, некультурна и научилась только одному, - пропивать и свои достатки, и свои злыдни.
Пьянство свирепствует и здесь, больше, чем обычно. Пьют от излишества заработков, от сознания постоянства их – сегодня пропил, завтра заработает и, если захочет, опять будет пьян. Казёнка здесь работает на славу. Книжки и газеты не найдёте, разве какой-нибудь хлам, да бесплатно навязываемый «Сельский Вестник», а пивных сколько угодно и все не могут пожаловаться на плохую торговлю. Всякое общественное дело завершается общественными магарычами, часто даже в ущерб самому делу.
Так и идёт мимо рук богатство, люди не видят выгод своего положения, не пользуются ими, и некому открыть глаза, натолкнуть на правильный путь. У нашей деревни опекунов много, но все они недалеко ушли от опекаемых, в смысле определения, что надо и чего не надо деревне. Конечно, Чистяково не исключение; таких выгодных по своему положению деревень много в нашем краю, где сельское хозяйство переплелось с горнопромышленностью и другими промыслами. Чистяково только наиболее яркое пятно среди других пятен. И притом она находится в той фазе своего развития, когда ещё возможны повороты в другую сторону.
Есть у нас деревни, которые, так сказать, совершенно заплыли жиром, обуржуазились, потеряли общественный облик. Как на характерную из них, можно указать на Макеевку, вокруг которой разбросались богатейшие горнопромышленные предприятия макеевского района.
Курное царство начинается от Харцызской.
Едва вы проедете 5-6 вёрст от этой большой станции по направлению к Макеевке, как уже там и сям на горизонте увидите среди блёклой степи, чёрные трубы, какие-то насыпи, местами целые пирамиды. Одна из них особенно высокая, маячит всё время на горизонте, синеет издали в туманной дымке, далеко видная в жёлтой стерне.
Спрашиваю у возницы:
-Что это?
- Буроз насыпал.
- Зачем?
- Да порода из шахты.
-Зачем же так высоко?
- Да тут у него вышло недоумение с мужиками. Земля у него арендованная. Мужики и запросили за место под породу двадцать тысяч. Думают, некуда деться, даст. А он поставил машину, да и ну гнать вверх. Вот и выгнал целую гору. Перехитрил мужиков.
После я проверил слова возницы – оказалось, правда. И на других шахтах в целях экономии места, стали воздвигать тоже такие пирамиды. Они синеют вдали на жёлтой, как пустыня степи, а возле них торчат, точно пальмовые стволы, чёрные остовы труб с кудрявыми верхушками дыма. Кажется, будто видишь экзотический пейзаж или марево, выросшее под осенним солнцем в степи.
Чем ближе продвигаешься к Макеевке, тем больше дымных пятен, чёрных труб, насыпей, похожих то на холмы, то на пирамиды.
Это всё рудники, вырабатывающие курной уголь.
Какие богатые, удивительные места.
Природа редко бывает так щедра, почти расточительна. Всё время идёт прекраснейший чернозём, не знающий неурожаев, а в недрах – богатейшие залежи курных углей. Вот уже более тридцати лет идёт их выработка, а запасы неисчерпаемы, открываются всё новые залежи, закладываются всё новые шахты. Степь избуравлена, изрыта. Лежат сёла, купающиеся в довольстве, выросли степные посёлки-города. Дымят заводы с огромным производством, воздвигаются всё новые предприятия. Жизнь здесь не дремлет, шевелится, и когда окинешь глазами этот дымный край, это курное царство, хочется радоваться за его промышленное развитие, верить в его славное будущее.
Это – издали, а вблизи картина меняется.
Как черна и неблагодарна здесь жизнь, сколько в ней тёмного, трудного, горького. Эти богатства, плывущие куда-то, как река, обогащают немногих, для остальных они – марево, такое же обманчивое, как рудничные трубы и кучи никуда не годной породы, похожие издали на пальмовые стволы и пирамиды.
Подойдём ближе к этим обманам.
Дорога в Макеевку – большая проездная дорога. Вдоль неё идут телеграфные провода, движение большое, поминутно идут и едут навстречу. Идёт пеший люд, тянутся грузовые подводы, едут линейки, экипажи. Раза два встречались с автомобилями. Резкое зыканье, пырханье, треск. Лошади пугаются, дрожат, возница, удерживая их бормочет:
- Чортяка бижыть.
И добавляет со вкусом:
- Шоб тоби полопалось там, иродова сила.
- Что так сердит?
- Та як же? Коняки норовятся. Понавыдумывали на нашу голову.
Лошади лошадьми, а тут ещё и боязнь за заработки. Ну, что, если пустить такую штуку по сходной цене для перевозки пассажиров? Ведь отобьёт работу у извозчиков. С такой «чортякой» бороться трудно. Разве только грязь да бездорожье помогут.
П. Сурожский
Газета «Приазовский край» октябрь-ноябрь 1913 года.
⇦ предыдущая часть | продолжение ⇨
Навигатор ← Путешествия по Донской области