Странно лежит Дмитриевка – двадцатитысячное поселение при макеевских заводах и шахтах. Она совершенно отрезана от железной дороги. Прежде по заводским веткам на Харцызск и Ясиноватую ходили два раза в день пассажирские вагоны, перевозили пассажиров. Теперь и этого нет. Случилось как-то несчастье с поездом, кого-то из пассажиров изувечило и, чтобы не платить на будущее время за увечья, решили отменить пассажирские вагоны.
И отменили.
Теперь в Дмитриевку можно попасть только на лошадях. А ведь, помимо Дмитриевки, здесь ещё большое, богатое село Макеевка, кругом рудники и заводы, крупнейшие в этом районе. В общем живёт более 50 тысяч на пространстве 5-7 вёрст. Помимо пассажирского, большое торговое движение, беспрерывный подвоз товаров. И всё это производится на лошадях. А в дурную погоду совсем не производится, ибо нет, кажется, грязи в мире, невылазнее макеевской.
Тогда застой в делах, в движении, и всё здешнее население – точно плавучий остров среди моря грязи.
Обиднее всего, что под руками – прекрасный способ передвижения – железнодорожная ветка, идущая на Харцызск. Теперь товарное движение по ней сильно сократилось, раз или два в сутки протащатся товарные вагоны. Рельсы ржавеют, стрелочники скучают. Ну, что бы приспособить эту ветку для пассажирского движения. Ведь это было бы благодеянием для всего прилегающего к Дмитриевке района.
Но ветка чужая – Горного Униона, владеющего всеми макеевскими шахтами, заводами и землями. Нужды завода в передвижении вполне обеспечены, а до нужд дмитриевцев и макеевцев им совершенно нет дела.
Говорят, будто бы вскоре с Ясиноватой будет проведена особая пассажирская ветка к Дмитриевке, указывают даже место будущего вокзала, но всё это ещё в области предположений, и дмитриевцы ещё натерпятся вволю от неудобств и грязи, пока поедут по собственной ветке.
Когда подъезжаешь к Дмитриевке, бросается в глаза быстрый рост этого промышленного посёлка. Я не был здесь три года, и за это время он широко разбросался по равнине и склонам двух балок, огибающих его центральную часть. Издали кажется, будто видишь перед собой большой дымный город. Всё застроено, всюду валит из них дым, слышатся стук, скрежет, свистки, гудки – точно в огромной мастерской.
Вот шахта «Иван», памятная по многим катастрофам; вон Марковский рудник, тоже прилепившийся теперь к Горному Униону; вот всё разрастающийся трубопрокатный завод, дальше Дмитриевка, виден недостроенный завод, водопроводная башня, густые ряды крыш. И, наконец, вдали гигантские трубы заводов, стоящих на Грузской балке.
Вид внушительный, картина яркая, полная движения.
Да, здесь, кажется, жизнь идёт не черепашьим шагом, а быстрее, увереннее, твёрже.
Присмотримся к ней ближе.
Дмитриевка похожа на сорочье гнездо.
Всё здесь представляется временным, случайным.
Кто-то начал мостить это гнездо на чужом дереве и бросил. Прилетели сороки, захватили недостроенное гнездо и, не смущаясь тем, что оно на чужом дереве, спешно достроили его, прибавили к нему два-три новых, и началась непоседливая сорочья жизнь на чужом дереве.
Потом прилетели другие птицы – коршуны, скворцы, вороны, сорокопутки, тоже налепили гнёзд – и вышел посёлок.
Деревья, на которых торчат эти гнёзда, чужие, хозяева могут в любое время срубить их, а беззаботным жильцам и горя мало. Стрекочут, летают, роются в земле, гоняются за мошкарой.
Таковы и дмитриевцы. Бесправны, так как живут на чужой земле и, по большей части, в чужих домах, - и поэтому беззаботны. Временные жильцы, которые не знают, где будут жить завтра, и потому не имеющие ни малейшей привязанности к своему нынешнему жилищу.
Таких жильцов набралось в Дмитриевке уже более 20 000, и с каждым годом всё прибавляется, но толку от этого мало, жизнь неблагоустроенная, носит характер чего-то временного, и эта временность во всём.
- Мне что? Я тут человек случайный. Лишь бы поджиться, а там махну в другую такую же Дмитриевку, благо их тут много.
Так думают в этом сорочьем гнезде.
Раз нет прав – значит, нет и обязанностей, а нет обязанностей – значит, жизнь идёт, как попало, куда ветер повеет, без руля и без ветрил.
Земля в Дмитриевке принадлежит Горному Униону. Это всесильное здесь общество делает что хочет, а дмитриевцы – не пикни. Конечно, всё предусмотрено договорным соглашением, но от этого не легче. Такие договоры выгодны только для диктующей условия стороны, а не для тех мелких пешек, которые принимают по необходимости эти договоры.
Общество в один прекрасный день решает:
- Будем вырабатывать недра под посёлком.
- Но ведь это угрожает нашим строениям, - делают возражение поселяне. – Земля ведь оседает.
- Это нас не касается; на основании такого-то пункта договора, мы имеем право вырабатывать свои недра. А если случится повреждение, получите за него, тоже на основании такого-то пункта, и оставьте нас в покое.
Так диктуется хозяйская воля.
И так приемлется безгласными рабами-поселенцами. Ничего не поделаешь: назвался груздем, - полезай в кузов, а о дальнейшем позаботится хозяйская длань.
Безгласность сильно вредит Дмитриевке. Ведь это в сущности не посёлок, а целый город, - центральная часть его имеет совсем городской вид, - а попробуйте разобраться в жизни этого города по тем проявлениям, которые бросаются в глаза постороннему наблюдателю и получится пустота.
Жизнь эта не блещет внутренним содержанием.
Есть две гимназии, мужская и женская, созданные частной инициативой. Есть театральный зал, довольно приличный и поместительный, в помещении клуба. Но к театру дмитриевцы глубоко равнодушны, и если явится на гастроли какая-либо труппа, спектакли проходят при пустом зале, без публики, а потом подписка на выезд, посвистывание в кулак, шпалы…
Мне пришлось быть свидетелем зловещей пустоты дмитриевского клубного зала.
Гастролировал киевский трагик Барский со своей труппой, а публики собралось на первый спектакль человек десять. Надо сознаться, что труппа не блещет талантами и пьеса поставлена была мелодраматическая, но разве жизнь Дмитриевки так богата, так разнообразна, что дмитриевцы в праве не посещать даже плохого таланта? Ведь кроме «иллюзиона», да скетинг-ринка (катание на роликах), да трактиров с бильярдами в Дмитриевке ничего нет.
Спрашиваю, обводя глазами пустой зал.
- Это всегда так?
- Нет, фокусник тут недавно был, фокусы показывал, так, понимаете, полон зал, даже мест не было! Фарс тоже хорошие сборы делает. Что-нибудь весёленькое. А такого театра не любят. Никогда сборов нет.
Беда теперь стала «такому» театру. Даже в Дмитриевке отбрыкиваются от него. Тянет всех на весёленькое.
Удивительно, что здесь нет даже кружка любителей. Во всяком захолустье есть свои Сальвини и Дузе, - любительство у нас очень любят, - а здесь нет.
Я недавно видел в Чистяковой преоригинальный театр. Он помещается в пустующем складе сельскохозяйственных машин и орудий, печей нет, зрители сидят в шубах и шапках, сцена на три вершка от пола и так мала и низка, что исполнители кажутся гигантами, - выше облаков, леса, крыш, по залу во время представления бегают мыши, в антрактах публика прогуливается прямо по улице, за неимением фойе, игра по-детски примитивная, от суфлёрского свистка даже мыши под столом разбегаются.
И, однако, публика идёт смотреть, волнуется. Приезжают даже за десятки вёрст и потом разъезжаются по тёмным дорогам.
Всё-таки развлечение, можно повидаться со знакомыми, поговорить. Для захолустной глуши и это радость.
Но, может быть, в Дмитриевке много читают?
Тоже, по-видимому, нет. Я не видел там ни одного книжного магазина, в единственном газетном киоске очень скупо на счёт газет.
- Почему вы не держите таких-то и таких-то газет?
- Не требуются.
- А таких-то?
- Тоже не требуются.
И выходит, что требуются только два-три издания, да и то в ограниченном количестве.
Не слышал я также, чтобы процветали здесь и библиотеки.
Чем же живут дмитриевцы?
На этот вопрос они, пожалуй, сами не ответят. Живут – хлеб жуют. Вот и всё. Перелетают с одного гнезда на другое, сознавая, что всё здесь чужое, временное. А кругом неблагоустройство, море грязи, в самой Дмитриевке тонут люди и лошади. На шахтах и заводах дни и ночи работа, стук и громыхание машин, свистки, гудки, дым, копоть. Ночью не выходи, опасно, бродят во тьме какие-то типы, которые, при случае, обдерут, как липку.
Вообще житьё тут не сладкое. Дымом окурены не только дома и деревья, но, кажется, и души. Машина поработила человека. Работы много, отдыха мало, да и отдых, по большей части, пьяный, бестолковый.
Посмотришь издали – внушительная картина: трубы, вышки, огни, громадные сооружения. Целая лаборатория труда.
А вблизи – рабство, скука, нескладная, однобокая жизнь.
И даже довольство, как увидим дальше, принимает такой уродливый вид, что хочется отвернуться от него и сказать:
- Не надо.
В этом дымном, загромождённом заводами и рудниками краю процветает благополучие по деревням.
Благополучие, конечно, относительное.
Если взять деревню средней или северной России, где бедность, заброшенность, чёрная жизнь и тяга на заработки, и сравнить её с нашей южной деревней, последняя покажется богатой, благоустроенной, благополучной.
Но присмотритесь к этому благополучию, и вас отшибёт от него, вы не обрадуетесь ему, ибо за этим благополучием скрывается полнейший духовный застой, тупая сытость.
В макеевском горнопромышленном районе много таких благополучных деревень. Я укажу на главнейшую из них – Макеевку, представляющую характернейший образец здешнего благополучия.
Большое богатое село. Нет недостатка в земле, и качества она превосходнейшего – густой, глубокий чернозём. Недра насыщены углём. Сами крестьяне не вырабатывают, а отдают недра под выработку, получая до 50 000 рублей в год арендной платы.
Это главные источники жизни – хлебопашество и доход от выработки угля. А затем ещё масса посторонних заработков. Макеевка окружена крупнейшими горнозаводскими предприятиями. Шахты, заводы, рудники, где вечный недостаток рабочих. В двух верстах огромное поселение Дмитриевка, дающее также массу заработков. Базар, извозный промысел, строительные работы. Всюду требуются рабочие руки, и есть всегда работа для мужчин, женщин и детей.
И всё это не со вчерашнего дня.
Макеевка уже лет 30 находится в выгоднейших условиях для своего развития, и выгоды эти с каждым годом всё увеличиваются. Естественно, что село разбогатело, налилось благополучием, как соты мёдом.
Но этот мёд плохого качества.
Посмотрите на Макеевку, над которой висит вот уже три десятилетия неиссякаемый рог изобилия. Ну чем она отличается от других зажиточных деревень?
Право же ничем.
Ведь при таком благополучии (будь у нас общие условия жизни иные) могли бы быть в Макеевке превосходнейшие школы, образцовая больница, читальня, аудитория, народный театр… Не улыбайтесь, это не маниловщина, а вполне реальные и достижимые вещи. Почему не быть в наших богатых сёлах этим полезным учреждениям? Ведь тут нужна не столько денежная трата, сколько некоторый духовный сдвиг, дающий толчок спящей энергии, дремлющим мыслям, ленивому уму.
Там, где все силы, физические и духовные, уходят на борьбу за пропитание, не удивительно, что нет школ и больниц, есть только жалкие тыны да ощетинившиеся крыши.
Но почему им не быть здесь, среди изобилия? Куда уходит это благополучие, если не видно результатов его?
Присмотримся опять-таки к Макеевке.
За всё время, обогащаясь год от года, макеевцы успели купить тысячу десятин земли, построить новую церковь, поставить памятник Царю-Освободителю, выстроить школу. Вот и всё.
А другие духовные нужды остаются без удовлетворения. И мало надежды, чтобы они были скоро удовлетворены.
Слишком темна и безграмотна жизнь на селе. Упорно безграмотна, несмотря на школы. Конечно, одних школ мало, нужна книга, газета, хороший образовательный материал.
А вот этого-то материала и нет.
Как проводится здесь досуг?
Самым безотрадным образом.
В бестолковом шатании по селу, в «посиделках», в щелкании семечек, в пьянстве. Пьют много и часто, придираясь к каждому случаю, а то и без всякого случая, пьют молодые и старые, женщины и даже дети. Пьют от избытка заработков, от сознания, что они всегда в руках.
Недавно на одной сельской ярмарке я видел пьяного плотника. Он шёл домой весьма нетвёрдыми шагами и рассуждал сам с собой.
- Ну, прогулял десять рублей. Ну и что же такое? Мои деньги, я заработал и опять заработаю. Мне что? Моё дело такое: рубнул раз - есть пятачок, рубнул два – гривенничек. Гуляй, стало быть…
Так рассуждают и здесь, в этом богатом краю, где не люди ищут заработков, а заработки людей. Сегодня прогулял, завтра заработал. Заработки грядущего дня всегда в кармане, стоить только захотеть.
Какая уйма денег пропивается здесь, в горнопромышленных сёлах, - даже жутко делается, когда представишь себе эти золотые ручьи, льющиеся в бездонные бочки казёнок. Если бы всё это собиралось, утилизировалось, шло на общественные нужды…
Но об этом даже думать странно. Жизнь нашей деревни до того бестолкова, темна, что когда представишь её в другом, сколько-нибудь просветлённом виде, она уже перестаёт быть реальной, кажется выдуманной, декоративной.
Одно только имущественное благополучие, как мы видели, не спасает деревню от её давних грехов – темноты и пьянства. Мало быть сытым, дать в руки заработки, надо ещё пробудить духовные интересы, дать толчок оцепенелому уму, дремлющим духовным силам.
А это может сделать только хорошо поставленная школа, книга, газета – самый широкий доступ к грамотности.
Старые истины, и кто их не знает, но когда посмотришь как пропивается не только имущественный достаток, но и душа и совесть, как уродуется, какие бессмысленные формы принимает, казалось бы, вполне благополучная жизнь, невольно вспоминаешь в тысячу первый раз эти истины и произнесёшь их вслух…
П. Сурожский
Газета «Приазовский край» ноябрь 1913 года.
Навигатор ← Путешествия по Донской области