Только на четвёртый день ночью мы дотащились до Чиров. Так называется по местному станица Нижне-Чирская.
Часов в 12 пароход причалил к крутому берегу. Ночь, темнота. Встало душ двенадцать пассажиров. А извозчик только один. Его сейчас же окружили, четверо село, а прочие остались, как раки на мели.
- Сколько же тут до станицы?
- Две с лишним версты.
- А почему нет извозчиков?
- Да должны быть. На гудок приедут. Подождите малость с полчасика.
Оказывается, извозчики едут на пристань к пароходу не по расписанию, а по гудку. Так выходит вернее.
Подождите – а ждать негде. Всё какие то сарайчики, хлевушки. Нет даже навеса, а погода хмурая, вот-вот пойдёт дождь.
Приехал ещё один извозчик. Его перехватили на ходу, двое уселось, нагромоздили какие то вещи и уехали. А мы остались.
- Ну, что ж, будут извозчики?
- Надыть так полагать, что будут. Они у нас по гудку.
Только через час приехал извозчик, тот самый, который взял первых пассажиров, и мне удалось занять его.
Поехали. Дорога убийственная – рытвины, ямы, трясёт, переворачивает. И ещё грязно при этом.
- Почему дорога такая плохая?
- Хлеб возят, разбили.
Кое-как дотащились. Не сразу удалось найти помещение. В станице только что отошла ярмарка, была сельскохозяйственная выставка, и стороннего народа набралось много.
На утро станица предстала во всей красе.
Любопытно вот так заехать в какой-нибудь городок, местечко и побродить по его улицам, присматриваясь к тихому течению жизни. По внешним чёрточкам стараешься определить духовную жизнь, а потом на помощь приходят случайные знакомства и разговоры, и постепенно выясняется подлинная физиономия местечка или городка.
Нижне-Чирская – милое, тихое захолустье. Внешнее впечатление благоприятное: ровные улицы, много зелени, на улицах и во дворах, хорошие домики. Окраска домов разнообразная – жёлтые, синие, голубые. Резные балкончики, расписные ставни, крылечки, палисаднички, фруктовые деревья в них. Весной тут, верно, благоухание, аромат.
На главной Баклановской улице – бульвар. Деревья тоненькие, молодые, под ними скамейки, а на углах при входе дощечки с надписью: «Строго воспрещается ломать деревья, ограду и скомейки».
Так и написано на всех дощечках: «скомейки».
Прочитав эту надпись, можно подумать, что у чирской молодёжи буйные наклонности. Но на деле этого не видно. «Скомейки» в целости. Ограда тоже, так же, как и фонарные столбы.
Вечером на бульваре гулянье. По большей части учащаяся молодёжь – гимназистки, реалисты, четырёхклассники. Публика в высшей степени славная, симпатичная и держит себя просто, хорошо. Все, по-видимому, знают друг друга, отношения дружеские, простые.
Я посмотрел и подумал: «Спасибо тому доброму человеку, который насадил бульвар. Всё-таки есть, где встретиться молодёжи, поболтать, обменяться живым словом».
В 9 часов на бульваре уже пусто, станица укладывается спать, затихает.
По пространству станица занимает большое место. Она разбросалась по буграм и по низу свободно, просторно. Здесь тысяч 16 населения, много бывает приезжих. Но оживления нет, жизнь течёт вяло, сонно, торговля не развивается, а идёт на убыль.
Два обстоятельства способствовали подрыву оживления и торговли в Нижне-Чирской.
Во-первых, от станицы ушёл Дон. Прежде, лет 30 тому назад, она стояла на Дону, давала большую погрузку хлеба, торговля шла бойко.
И вдруг Дон закапризничал и ушёл от станицы, прорезав себе новое русло.
Все усилия вернуть Дон были напрасны, и станица очутилась на отшибе, в двух верстах. Только весной Дон, разливаясь, подходит к самой станице, заливает даже базарную площадь, потом опять уходит, оставляя станицу на мели.
Второй казус вышел с железной дорогой.
Когда её строили, станичники не пожелали, чтобы станция была в самой станице.
- То хоть извозом зарабатывать будем, а так – все заработки от нас уйдут.
Станцию устроили в 12 верстах от станицы, а по шоссе выходит круглых 15. Но надежды станичников на заработки от извоза не оправдались. Все хлебные грузы стали проходить мимо станицы. На станции Чир воздвиглись большие амбары, идёт большая ссыпка хлеба, а в самой станице глушь и пустота.
Ярмарки тоже стали падать. Осенняя ярмарка этого года прошла вяло. Не оживила даже выставка, устроенная Нижне-Чирским сельскохозяйственным обществом, - сама по себе довольно удачная.
- Прежде разве такие ярмарки были? – вздыхают старые станичники. – Прежде, бывало, нагонят лошадей, скота – Боже мой, сколько! Торговали со славой, а теперь ни на что ярмарки перевелись.
- Это верно, со славой торговали, - подтверждает другой.
В этом году на Дону нет винограда – полнейший неурожай. Фруктов тоже мало, привозные. Виноградного вина донских фирм здесь не найдёте. Я хотел достать цимлянского вина и не мог. В магазине Нижне-Чирского общества потребителей мне предложили какую-то застоявшуюся бурду. В других магазинах цимлянского вина совсем не оказалось, других сортов тоже. А ведь это же сердцевина Дона, где и искать донских вин, как не по Дону, в окружных станицах.
Вообще, изобилия и богатства плодов земных здесь не найдёте. Дон явно скудеет, подкрадывается к нему нищета, земледелие в упадке, многочисленные промыслы не развиваются, всё идёт вспять, постепенно опускается. Тихо, слишком тихо в станицах. Из двух десятков больших станиц, лежащих по Дону, только две-три обнаруживают признаки развития, движения вперёд, остальные медленно оседают.
Общественная жизнь в станицах совсем ничтожна. Развитию её мешают множество причин. Нет, главное, таких учреждений и мест, вокруг которых могли бы группироваться общественные силы. Нет земства. Земство могло бы расшевелить мёртвую спячку, в которую погружены станицы, могло бы оживить дремлющий край. Столько краевых нужд, запросов, вопросов, бьющей в глаза очевидности – и нет органов, которые могли бы заняться рассмотрением этих вопросов. Край в оцепенении, в упадке, а время идёт, жизнь не стоит, а двигается, прокладывает новые русла, обходит отстающих, как обошёл Дон нерадивую Нижне-Чирскую станицу.
Когда посмотришь внимательно на захолустную жизнь; прислушаешься к жалобам, вздохам, разговорам, становится обидно и больно за богатый донской край, за его дремлющие, неисчерпанные силы. Тут бы быть довольству, изобилию, богатству, а вместо того обнищание, застой, прямая дорога к оскудению. Земля хорошая, нет недостатка в ней, промыслов много, всё говорит за то, что можно жить по человечески, безбедно, в благоустройстве, а население беднеет, теряет духовную бодрость, погружается в ленивое, инертное «всё равно» и «как-нибудь».
Зачем же «как-нибудь», когда можно, казалось бы, жить как следует?
Надо только разбудить в себе бодрость, желание делать и направлять по-своему жизнь. Не черепашьим шагом, а твёрдой походкой надо идти к достижению своих целей.
Дон весь усеян перекатами. Такими же перекатами покрыта вся донская жизнь. Трудно двигаться по этому бесплодному полю.
Пора уже браться за ум, углублять русло краевой жизни.
Иные встречи сами просятся под перо. Писать о них приятно, как приятно видеть огонёк в темноте, зелёное деревце в пустыне, цветок в степи.
Такую встречу мне послал случай в Нижне-Чирской.
Я собирался уезжать. Надо было найти извозчика. С одним не сошёлся – заломил несуразную цену, пришёл другой.
- Я могу отвезти, место есть в фаэтоне.
- Подрядился уже с кем-нибудь?
- Да, учителя повезу да ещё человека с ним. Желаете?
- Отчего же. С попутчиками ещё веселее.
- Ну так я заеду.
- Ладно.
В 9 часов извозчик заехал, взял меня, затем мы заехали на постоялый двор за попутчиками.
Было темно, серый туманный вечер обещал дождь, в окнах светились огни, станица уже готовилась ко сну.
Попутчики не заставили себя ждать, собрались быстро. Вышли, уселись и поехали. В темноте трудно было разобрать лица. Один молодой, безусый, был в учительской форме – блестели пуговицы и кокарда, другой был пожилой в поддёвке, в башлыке, простой, бородатый.
Станица долго тянулась своими просторными улицами, заборами, садами. Потом выехали в поле.
Разговор завязался с попутчиками просто сам собой. Сперва перебрасывались замечаниями о станице, потом естественно перешли на расспросы. Стал брызгать дождь, и путники забеспокоились.
- Придётся нам по грязи шлёпать. Хорошо, если лошади будут.
- Да вам куда?
- До Обливской. А там семь вёрст до хутора.
- Пойдём, дядя, пешком, дело большое, - со смехом сказал учитель.
По голосу и в особенности по смеху слышно было, что учитель ещё очень молод, может быть только впервые надел учительскую форму.
- Там у вас школа на хуторе? – спросил я.
- Только открываем ещё – отозвался пожилой казак. – Вот везу учителя.
- Небойсь, первое место?
- Первое – улыбнулся учитель. – Да там ещё и школы нет.
- А как же вы будете?
- Да так на квартире.
- Всё хлопочем насчёт школы, - отозвался пожилой казак, - да никак не выхлопочем! А учить детей, аж кричит, надо. Хутор у нас новый, всего три года, как поселился, устроились по-хозяйски, хорошо, а вот с детьми никак не устроимся. Душ 40-50 их на хуторе, и все как телята растут, не учатся. Школы близко нет, а отдавать далеко – дорого стоит. Ну, вот и порешили пока что нанять учителя, пускай он с ними воюет!
- А школу открыть вам ещё не разрешили?
- Нет. Уже другой год хлопочем. Сколько раз у инспектора был, всё проволочка. Мы хоть сейчас готовы и квартиру дадим, и всё, что полагается, а разрешения нет. Теперь вот выпросил хоть учителя, пускай дело наладит.
- Охотно едете? – спросил я у юного педагога.
- А чего-ж? Подготовлю всё, а там и школу откроем. Я и сам из школы недавно, только первый год, - засмеялся он.
Было что-то хорошее, молодое в этом смехе. Светились не только пуговицы на новой шинели, но и душа у этого юноши, ещё не тронутого утомительной школьной работой.
Дождик разошёлся, посыпал часто и густо. Подняли в фаэтоне верх. До станции 12 вёрст, дорога ровная, кругом темнеет степь.
- Вы казак? – спросил я у учителя.
- Казак, - сказал он. – Я из этих мест. У нас на хуторе хорошо.
И он, видимо, с удовольствием стал рассказывать, как хорошо у них на хуторе.
Выходило, действительно, хорошо. Места привольные. Дон близко, сады, виноградники.
- По садам наш хутор первый на Дону, – с увлечением говорил учитель. – Что этих вишен, яблок, груш, слив – девать некуда. Весной как зацветут сады – весь хутор белый, как в снегу. Выйдешь на бугор глянешь – душа радуется. У нас даже поговорка есть. «Только и красоты – поглядеть с высоты». А винограда при урожае – девать некуда… Вот только песок одолевает.
- А как же сады?
- Сады на песке ничего, хорошо растут, а вот луга, посевы иногда заносит. Ветер как подует – целые тучи песка.
- Что-ж, укрепляют песок?
- Укрепляют да мало. Всё на отчай Божий. А вот дичи у нас тоже много – гусей, утей на воде сколько угодно. И рыбы тоже. Приволье у нас большое. Я всё лето там прожил… Если бы приехал раньше, мог бы место в школе получить. Я ведь первым закончил. Да вот проворонил.
- Зато у нас теперь новое дело, - интересно.
- Это верно, что интересно, - согласился учитель. – Будем на хуторе академию заводить.
И рассмеялся. Засмеялся и казак. И ему, видимо, приятно было везти молодого учителя, своего же брата-хуторянина к себе на хутор.
- Квартиру хорошую дадим, абы учили, - говорил он, прикрываясь от дождя буркой. – За этим не постоим, лишь бы детей в порядок произвести. В наше время без учения никак нельзя.
Это было твёрдое сознание, и высказано оно было твёрдо. И было приятно слышать его от простого человека, может быть даже неграмотного. Это было вместе с тем и характерно: люди сами хлопочут о школе, стараются всеми силами её открыть, а что-то мешает, какие то формальности, бессмысленные бумажные перегородки.
Показались на бугре огни, тёмные силуэты построек и деревьев. Подъехали к станции. Шёл дождик, было холодно, сыро, ненастно, но огоньки в темноте казались тёплыми, приветливыми.
На станции я расстался со своими попутчиками, пожелав им удачи и успеха.
Побольше бы таких встреч!
П. Сурожский
Газета «Приазовский край» октябрь 1913 года.
⇦ предыдущая часть | продолжение ⇨
Навигатор ← Путешествия по Донской области