Когда я говорил знакомым, что хочу проехаться по Дону на пароходе, бывалые люди говорили:
- Охота вам; измучитесь. Езда у нас по Дону горькая.
- Почему?
- Плохие пароходы, медленное движение, перекаты. Вам куда?
- До Калача.
- Ну и будете ехать неделю. Езжайте лучше по железной дороге.
Я не внял благоразумным советам и поехал на пароходе. И, если не жалею о сделанном, то, во всяком случае, и не в восторге от этой длительной поездки.
Начало путешествия было отвратительное. Над Ростовом разразилась буря, а перед этим несколько дней не было дождя, и весь Ростов задыхался в тумане пыли. Ростовская пыль – ведь это что-то особенное, невообразимое. Она могла бы смело конкурировать с любой из девяти египетских казней. Она отвратительна уже по одному тому, что носит в себе всю гадость большого тесного города.
С прохожих рвало шляпы, забрасывало серым куревом. Хотелось не смотреть, не дышать, сделаться непроницаемым. Особенно скверно было на пристани. Здесь волны пыли напоминали метель, неслись буйно и грозно над серой, всклокоченной рекой, закрывали противоположный берег.
На набережной суета, давка. Таганрогский спуск загромождён подводами. Крик, ругань, свист кнутов по лошадиным спинам. Извозчик, молодой парень, попался нерасторопный, - даже удивительно, что в бойком, ухарском Ростове есть такие вахлаки-извозчики. Он целый час возился у Таганрогского спуска, пока не пробрался сквозь грузовые подводы.
- Ну, что же? Поезжай!
- Да куды ж его? Вишь как заштопорило.
А лицо равнодушное, безразличное, готов хоть целый день стоять так.
Мимо проезжали подводы листового табака. Парень дёрнул из одного тюка, в руках у него очутилось несколько листочков. Возница замахнулся на парня кнутом.
- Чиво смыкаешь? Сено тебе, что ли?
Парень с тем же безразличием, не моргнув глазом, помял, понюхал листки табака, потом повернулся ко мне с глупо-недоумённым видом.
- Што это?
- Табак; разве не видишь? Поезжай, что ли.
- Да куды ж его? Заштопорило.
Это было как бы прелюдией ко всей поездке. «Заштопорило», - с этим милым словом мне приходилось потом сталкиваться часто. Вся поездка по Дону вышла какая-то заштопоренная.
Пыль, давка, толкотня. Вот, наконец, и Парамоновская пристань. Стоит, нагружаясь, пароход, отходящий до Калача. Название громкое, - «Император Александр III», а вид несоответствующий, - всё на нём старое, измызганное, потёртое – настоящий Мафусаил парамоновского флота.
Рядом с Мафусаилом стоит знаменитый «Пётр», пострадавший при нападении у острова Буяна. Смотрю на него с любопытством, как на героя, побывавшего в жарком бою. Геройского, впрочем, ничего в нём. Вид утлый, как у всех щепок, плавающих между Ростовом и Калачом. Какие-то сонные физиономии выглядывают в окна, на палубе две бабы моют бельё.
Наш пароход грузится свыше всякой меры. Уже загромождено всё тюками, бочками, ящиками; с верхом наполнена баржа, пристёгнутая с правой стороны к пароходу, а крючники всё таскают и таскают новые клади. Уже и пароходное начальство протестует:
- Довольно, места нет, все проходы загромоздили.
А отправители упрашивают:
- Последних четыре места. Уж как-нибудь. Не оставлять же.
Наконец, сходни сняты. Пароход рявкнул и отошёл. Ветер свистит в ушах, на воде белые гребни, над водой пыльный туман. Пароход с трудом пробирается между другими пароходами и баржами, ими загромождена вся река. Правый берег вытянулся волнистой линией, весь застроенный, загромождённый домами, трубами, фабричными корпусами. Если бы было солнце и чистый воздух, картина была бы красивая, внушительная, - ведь в этой береговой линии весь промышленный Ростов, вся его торговая мощь, сила. А теперь всё пропадает.
Пропадает и вид на Задонские степи. Какой там простор, какие дали открываются в прозрачные, ясные дни. Сейчас там курево пыли, в котором едва обозначаются дальние поселения, линии церквей.
Почти до самой Аксайской станицы тянутся всплошную поселения. Берег высокий, и красиво вырисовываются на нём силуэты церквей. Их много; они разбросались там и сям, и когда окидываешь глазами даль, то и дело встречаешься с их громоздкими контурами. И невольно напрашивается мысль, что люди здесь богаты и богомольны.
В Аксае разыгралась довольно любопытная комедия у причала.
Наш Мафусаил упорно не хотел подойти к пристани. Как ни старались капитан, рулевые, матросы, пароход капризничал, упирался, подходил к пристани не тем боком. Беспрерывно сыпалась команда:
- Задний ход. Тихий ход. Стопорить. Отдай толстый конец. Бросай кормовые. Трави.
Пароход упорствовал, пыхтел, бурлил воду, точно издеваясь над всеми усилиями своих владык. Подойдёт совсем близко и вдруг отодвинется и капитан, выходя из себя, опять кричит:
-Задний ход. Стопорить. Отдай кормовые. Прибери сходни, куда прёшь?.. Полный ход.
С полчаса бились над причалом. Волны отбрасывали пароход, как щепку; капитан вспотел, матросы измучились.
Наконец, кое-как пристали. Упорного старикашку привязали накрепко канатами к столбам, и он притих, вздыхая.
Началась выгрузка.
К вечеру ветер утих, пыль улеглась, дали посветлели. Проехали мимо Старочеркасска – давней столицы Дона. Какая она зелёная, тихая. Из-за пышной зелени подымаются купола старых церквей. Домики разноцветные на стойках. Место низкое, весной здесь разливается вода на десятки вёрст, и станица, точно плавучий остров, стоит одиноко среди водных пространств.
А напротив, на горе, в сизой дымке красуется Новочеркасск. Видны в бинокль постройки и корпус собора, точно маяк. И когда мы были уже далеко от Старочеркасска, собор был ещё виден и только вечер скрыл его очертания.
Пароход тащится, медленно спеша. Надо отдать справедливость, остановки на пристанях небольшие, и пароход старается быть скорым. Но скорость эта не в интересах пассажиров, а вследствие конкуренции.
Дело в том, что получасом раньше из Ростова вышли два парохода конкурирующего с Парамоновским пароходства, и наш пароход подходил к пристани, как соперник отходил от неё, победно бурля колёсами воду.
Потом конкуренты стали отставать. И часам к десяти вечера наш пароход настиг конкурента. Некоторое время оба парохода шли вместе, потом наш Мафусаил выдвинулся вперёд и тут едва не произошло нечто возмутительное.
Фарватер реки сузился, и оба парохода очутились в тесной близости друг возле друга. Казалось, ещё немного – и конкурент врежется носом в баржу, пристёгнутую к правому боку парохода.
Тревожные свистки, нервные крики с капитанской вышки:
- Что вы делаете? Затормозите ход. Ведь может быть несчастье!
И действительно, запахло чем-то близким к катастрофе.
На конкуренте опомнились и затормозили ход. Пароход отстал. Капитан бегал взволнованно возле рулевой будки и говорил:
- Это безобразие, возмутительно. Ведь даю же сигналы, видят, что обгоняю, и не хотят задержать хода. По закону, они обязаны дать мне дорогу, если видят, что я обгоняю.
Спорт неуместный, что и говорить. Пассажирам вовсе не желательно участвовать в таких гонках с опасностью расплатиться потом собственной шкурой.
Было уже темно, когда мы прошли мимо станицы Багаевской и острова Буяна, где произошло нападение на пароход «Пётр». Страшное место вызывает у публики любопытство, разговоры.
- Вот тут пароход стоял, а сюда капитан привёз их на шлюпке. А на берегу автомобиль стоял, на нём деньги увезли.
Место пустынное, глухое. Мы идём одиноко, среди тёмных берегов. Белеют песчаные отмели, светят звёзды, ночь тихая. Дон неподвижен, вода кажется мутно-белой.
На пароходе тихо. Внизу на палубе много простого народа, но нет ни шума, ни песен, журчат тихие разговоры, заглушаемые шумом колёс.
На верхней площадке два-три человека. Двое рулевых вертят с натугой рулевое колесо. В будке темно, видны только тени и силуэт движущегося колеса. Работа однообразная, ответственная. Надо зорко всматриваться в темноту, быть осторожным на поворотах. А повороты частые, река вся в извилинах, в отмелях, и руль постоянно в движении, колеблется туда-сюда.
В общей каюте второго класса всего пять человек. Отдельных кают, впрочем, здесь нет, как нет и первого класса. Есть только дамское и мужское отделения второго класса.
Не знаю, как в дамском, а в мужском довольно неряшливо. Низко, темно. Ходить приходится, сгорбившись, иначе стукнешься головой о балки, лежащие на потолке. Пол жалобно скрипит под ногами – так и кажется, что провалится. Но любопытнее всего зеркала. От древности они совершенно поблекли, и одно вместо отражения даёт какую-то туманность, а на другом, с внутренней стороны застыли крупные слёзы. И стекло плачет, когда о нём забывают люди.
За столом какой-то расторопный господин, по-видимому, торговец, пьёт чай. К нему присоседился другой, тоже из торговой братии. Двое тут же спят, уткнувшись головой в подушки. Один молодой, сидя в стороне, тренькает на гитаре.
Обстановка мирная, располагающая ко сну и лени. Лениво плетётся разговор, звенят ложечки, шуршит бумага.
- В торговом деле так, если не выгадал, так прогадал. Я нынче погрузил вагон, а завтра, глядишь цена упала – вот и петля. Думал взять барыш, а получил шиш.
- Дело коммерческое рискованное, та же лотерея, - лениво соглашается собеседник.
Звенит гитара, тускло горит, покачиваясь, лампа, по бокам хлюпает разбиваемая пароходным носом вода. Хочется потянуться, зевнуть. Скучно.
Вошёл ещё пассажир, чем-то обрадован.
- А наш-то обогнал.
- Кого?
- Венеру.
- Ну?
- Ей-Богу. Всё вперёд шла, а потом что-то замешкалась, а наш-то и нажал. Минут десять вместе шли, а потом Венерка отстала.
- Ай-да Александр Гонкий!
- Рысак.
-Пожалуй, и «Друга» нагоним.
- Ну «Друга» - то едва-ли. Там машина сильная, на ходу легче.
- У нашего груза много, а то обогнал бы. «Венера» лопается теперь от досады. Ну, пора ночь делить.
Гитара умолкла, чай выпит, храп и сопение по углам слышатся громче.
Иду наверх, на палубу. Там темнота, звёзды, тихая река, простор и прохлада. Всё какие-то глухие, необитаемые места. Нигде ни огонька, ни признака жизни. Пароход уже замер, уснул.
Только рулевые неусыпно вертят в темноте своё колесо, и пароход делает извилины, обходя опасные места.
Скачка с препятствиями.
Станица Константиновская.
Мы её увидели утром, часов в семь. Стоит высоко на горе, у самого Дона. Место прекрасное, да и сама станица, по-видимому, недурна. С пристани видны только крыши домиков, застрявшие в зелени садов, высокие тополя, купола церквей. Но оживления не заметно: людей на пристани нет, базарчик на берегу мёртвый. Сразу пристали два парохода, а движения почти никакого – встало человек десять, село столько же, вот и всё.
На берегу пять-шесть баб продают съестные припасы – жареных кур, яйца, хлеб, колбасы, чехонь. Но покупать некому и бабы сердиты, недовольны, - нет покупателей, хоть не выходи. На других пристанях так и делают – не выходят. И вы можете проехать целый день, не найдя при остановках ничего, даже хлеба.
На пароходах тоже не обильно по части продовольствия. Буфет убогий, отдаёт харчевней. Обед из трёх блюд стоит 74 копейки, а красная цена им полтинник. Меню не меняется в течение всего перехода от Ростова до Калача. Если сегодня борщ и барашек, то завтра вы получите то же самое, так же, как и послезавтра. О сервировке и говорить нечего: приносит обеды чумазого вида молодец, услужливый, славный, но, тем не менее, беззаботный по части чистоты. Впрочем, это не его вина, а содержателя буфета.
Константиновская долго красовалась на высотах. Солнце освещало гористый берег, постройки, сады. Дальние бугры мягко отсвечивали глинистыми и песчаными боками. Пароход бурлил тихую воду Дона. Чем дальше мы отодвигались от станицы, тем шире она разворачивалась по береговому скату. Славная, весёлая станица, на хорошем месте. И, говорят, носит в себе задатки общественности, есть кое-какие признаки культурного роста. Со временем это будет прекрасный городок.
Спрашиваю у Константиновцев, севших на пароход:
- Что хорошего у вас?
- Да вот… атаман новый.
- А ещё?
- Да больше, кажись, ничего. Живём помаленьку.
Мало. В станице больше 15 000 жителей и нечем похвалиться. Новый атаман – самая крупная новость.
- А торговля как?
- Да шевелится понемногу. Вот бы железную дорогу к нам, сразу жизнь зашевелилась бы.
Вздох сожаления и потом слова:
- Станица наша хорошая, да выхода ей нет. Теперь ещё так-сяк пароходы, а зимой глушь такая, что и не приведи, Господи. Дороги плохие, езда трудная. А ведь окружная станица, всё идёт через неё.
Да, железную дорогу да земство, да больше простора для самодеятельности – и тихая, сонная, ползущая черепашьим шагом жизнь преобразилась бы. Немного и надо, и всё такое законное, вполне осуществимое…
Передо мной проплыл потом целый ряд таких станиц. Стоят на берегах Дона в тихой дрёме, затерянные в просторе степей, и ждут чего-то, и думают – когда же они проснутся для настоящей жизни.
Береговые бугры отодвинулись и ушли куда-то вглубь степей. Опять бескрайние дали по обеим сторонам, редкие рощицы, низкие песчаные берега. Дон вьётся прихотливо-извилистый, белые отмели. Их всё больше и больше впереди. Попадаются целые песчаные острова. На них растёт шелюга, бродят у воды кулики, чайки, бакланы. Целые стаи нырков качаются на воде. Пароход подойдёт, они сорвутся, пролетят низко над водой и опять сядут. На песке, у самой воды, стоят, помахивая хвостами, табунки лошадей. По летней привычке пришли к воде и застыли.
Чем дальше, всё больше отмелей, всё извилистее фарватер. Стоят на воде белые и красные значки, и каждый раз, приближаясь к ним, раздаётся команда:
- Средний ход.
Пароход глухо шумит, замедляя движение колёс. Звонок. На носу поднимается фигура с шестом в руке и начинает щупать дно. Суёт шест в воду и выкликает тягуче:
- Ше-есть. Пя-ять, Четы-ыре.
Новая команда:
- Тихий ход.
Колёса вертятся совсем лениво. Слышно, как содрогается ветхий корпус нашего корабля.
- Четы-ыре. Четыре с половиной. Пять.
- Средний ход.
Пароход движется быстрее, делает более уверенные повороты.
- Се-емь. Семь с половиной, - доносится с носа.
Звонок и команда:
- Полный ход.
Фигура кладёт свой шест и садится в созерцательной позе на носу. Пароход идёт полным ходом. А через полчаса опять красные значки, команда и тягучее выкрикивание:
- Ше-есть. Пя-ять. Четы-ыре.
Трудная, мучительная езда. Чем дальше, тем она становится всё труднее. Мы вступили в полосу перекатов, они тянутся в верхнем течении Дона почти беспрерывно, и наша езда похожа на скачку с препятствиями: чуть разгонится пароход и уже должен идти тихо, подскочило опасное место, красные значки.
Днём ещё ничего, светло, больше уверенности. А ночью совсем плохо. Пароход идёт положительно ощупью, рулевые смотрят во все глаза. То и дело мигают зловещие красные огоньки, и где такой огонёк, там страшное место, отмель. Пароход медленно обходит опасные места.
Если в таком месте встретится другой пароход, одному из встречных приходится посторониться. Чаще всего тот, кто даёт дорогу, утыкается носом в берег и стоит пока не пройдёт встречный пароход. Тогда отчаливает и идёт дальше.
На одном из перекатов – Верхне-Курмоярском, нам пришлось простоять около часа. Пропустили мимо пароход, уткнувшись носом в берег, потом стали отходить и застряли.
Стали срываться с отмели. Пароход пыхтел, дёргался, бурлил воду, капитан и помощник суетливо топтались на вышке, матросы упирались шестами в дно – и всё напрасно. Пароход упорно сидел на мели, не двигаясь с места. И только после огромных усилий удалось сдвинуться.
- Это что – пустяки, - говорили мне опытные пассажиры. – Бывает, что сутками сидим. Конкуренты проходят, мы им кричим, машем, свистим, а они и ухом не ведут – проходят мимо. Небось ещё и рады, что соперника угораздило на мель. И только, когда свой или дружественный пароход пройдёт – снимут с мели.
Хорошее плаванье, нечего сказать. Мне приходилось ездить по Днепру, по его притокам, по финляндским озёрам и шхерам – и нигде пароходы не идут так ощупью, так осторожно и трудно, как по Дону.
Судоходство по Дону – это беспрерывная цепь препятствий. Только весной, во время разлива, плавание по Дону свободно, а в остальное время – это что-то горькое, мучительное. Дон быстро мелеет. Нужны углубительные работы, укрепление рыхлых, песчано-глинистых берегов. Надо шлюзовать Дон в тех местах, где особенно велики перекаты. Иначе великая степная река откажется служить, зароется в песок, разобьётся на множество глубоких плёсов, связанных между собой проточными ручейками.
Ведь только благодаря Дону и судоходству по нему, в пустынной восточной части области ещё теплится жизнь, цветёт, хотя и тихим цветом, десятки населённых станиц.
Старый тихий Дон ищет покоя, прячется в песок.
Надо остановить преждевременное одряхление, оживить умирающую реку.
П. Сурожский
Газета «Приазовский край» октябрь 1913 года.
Навигатор ← Путешествия по Донской области