Геннадию Алексееву
Этим летом наша семья путешествовала по Петербургу. Выдался жаркий день, и муж с дочкой отправились в Петергоф, а я — в центр города, на Мойку, к Пушкину, оттуда — к Медному всаднику, который вздумал сыграть со мной злую шутку. Жара нарастала, смешиваясь с духотой и теснотой пыльного города. Я решила пройтись пешком от последнего пристанища Пушкина к его бронзовому герою и основателю Петербурга. Включив навигатор, я отправилась в путь, но то ли жара выключала меня из зоны внимания, то ли тупил смартфон, то ли сам город Петра решил поиграть со мной в кошки-мышки, но я никак не могла дойти до цели.
Медный всадник словно убегал от меня, а я безуспешно за ним гналась: как у Пушкина, но совсем наоборот. Я сворачивала не в те переулки, выходила не на те улицы, все время уходя от маршрута. Или маршрут уходил от меня? Солнце нестерпимо палило, над улицами поднималось странное пыльное марево, в котором преломлялись времена и эпохи, оживали тени минувшего, а сам дух Петербурга, дразнясь, высовывал зловредный язык.
Наконец, я сдалась и стала выискивать в толпе лицо подоброжелательней, поскольку питерская интеллигентность давно ушла в историю города. Мелькали лица, озабоченные и раздраженные, нервные и скучные, и вдруг я увидела его лицо, которое невозможно спутать ни с каким иным.
Это было лицо человека, родившегося в позапрошлом веке, хотя жившего в прошлом. Тонкое, аристократическое лицо, отрешенное и углубленное в немыслимую даль, светлую и прекрасную.Но нарушить эту отрешенность было не страшно: во всем его облике сквозила благородная учтивость. Я набрала в легкие побольше воздуха и проговорила:
- Здравствуйте, разрешите обратиться?
Он слегка вздрогнул, выходя из глубокой задумчивости и промолвил:
- Здравствуйте! Чем могу служить?
- Я ищу Медного всадника и никак не могу его найти! Вы не могли бы показать путь к нему?
- Извольте! Это совсем недалеко. Я вас провожу.
Мы пошли вместе по пыльным улицам, вышли на набережную. Мой необыкновенный спутник двигался легко и непринужденно, но глубокая сосредоточенность на чем-то своем, сокровенном, не оставляла его. Высокий чистый лоб был напряжен, а лучистые глаза устремлены внутрь себя. Минут десять мы шли молча, потом он вдруг первым нарушил молчание:
- Вы в Петербурге недавно?
- Всего несколько дней, но это не первый мой визит. Простите мне мою дерзость, может быть, я ошибаюсь, но… - тут я сделала глубокий вдох и произнесла: - Вы — Геннадий Алексеев?
Он вздрогнул. Его глаза, затуманенные далекой поэтической мыслью, посмотрели прямо на меня. Взгляд сфокусировался, выражение счастливого изумления разлилось на лице.
- Вы меня знаете?!
- Знаю и давно люблю ваш изумительный, странный, изысканный, мучительный роман*, обожаю ваши верлибры! Какое-то странное чудо, что вы оказались в нашем времени! Чудо, что я вас встретила здесь, в Петербурге! Кстати, ваш город снова носит свое славное имя.
- Господи, Твоя Воля, столько необычайного сегодня произошло! Какой счастливый день! Это все он — наш самый предумышленный, самый неожиданный, самый изумительный город на всей земле!..
Да-да, он способен на такое. Он и не такое способен. Бог знает, на что он способен. Он способен на все.**
Это его фокусы, - подхватила я, - он любит сбить с толку, ошарашить, привести в изумление, потрясти до основания, одурачить, околпачить, закружить, завертеть, заморочить голову. Так и ждешь от него подвоха.***
Мой спутник счастливо рассмеялся, его мраморное чело озарилось золотистыми искорками радости.
- Спасибо вам! Спасибо… Простите, не имею чести…
Я представилась.
- Ну, что же вы хотите? С такой фамилией! Он просто обязан был вскружить вам голову… Не обижайтесь на него — он решил с вами поиграть. Но игры немного несоразмерны: вы — человек, он — город…
Я и не думала обижаться: такая встреча! Мы совсем забыли про Медного всадника, мы шли, шли, говорили и не могли наговориться.
- Но все же, со стороны города такое поведение не выглядит слишком гостеприимно, - подначивала я.
- О, Маша! Вы даже не представляете, с кем вы связались! Умоляю, будьте осторожнее — он живой и непредсказуемый, волшебный и вечно новый...
О, сколько раз я терялся и блуждал среди его надменных колоннад! Сколько раз меня заманивали в тупики его приветливые с виду аркады! Сколько раз меня зачаровывали его горделивые, высоко вознесшиеся фронтоны — убежища гипсовых, мраморных и бронзовых фигур, взирающих сверху на проходящих пешеходов и проносящиеся автомобили! А каналы! Их изгибы доводили меня до изнеможения, почти до отчаяния (о, как они, однако, красивы!), а их прямизна меня обезоруживала и подавляла (о, как она между тем убедительна!).****
- Все-все-все, убедили! Теперь в его адрес — одни сплошные комплименты! Ведь он подарил вам ту, что была царицей в вашем воображении. Воплотил ее, овеществил мечту, оживил Галатею…
- Ну, не совсем Галатею… Мне страшно не повезло: я до смерти влюбился в женщину, прекраснее которой нет и не было никого на свете (о присутствующих мы, естественно, не говорим)...
Я благодарно улыбнулась. Мне страшно нравилось и это внезапное приключение, и этот безбашенный город, и наша беседа, которая все больше превращалась в поэтическую прогулку, полуявь, полусон, такую же хрустальную и неземную, как белая ночь.
- Но почему Вяльцева? Она родилась задолго до вас, и не было никакого шанса пересечься в этой жизни…
- А знаете, Машенька, может именно поэтому? То, что она из другой жизни, из другого бытия, из другого культурного пласта, и притягивало меня? До одури, до беспамятства, до сумасшествия? Эта любовь переворачивала время, разрывала пространство. Она сверкала безумной молнией несбыточного…
- Поэту трудно влюбиться в обыкновенную женщину, - задумчиво произнесла я.
- Ну, смотря кому… Пушкин влюбился — и себе на горе, хотя избранниц у него было будь здоров! Я же так не мог — мне нужна единственная и на всю жизнь.
- Да, но у вас же была женщина…
- Была… Как не быть! И все же — душа моя ей не принадлежит…
- Понимаю… Хотя вас, поэтов, трудно понять и измерить обычной меркой. Вы — наше достояние, но жить с вами…
- Осторожно, Машенька, больная мозоль! Мы и сами мучаемся, и мучаем других. Но ничего не можем с этим поделать… - он виновато улыбнулся. - Любовь наша редко приносит счастье. Мы ищем счастье далеко от земли, и чем дальше, тем лучше.
Искать мост
И верить, что он есть
Как же без моста?
Найти мост
И запрыгать от радости
Вот он, голубчик!
Взойти на мост
И стоять над рекой времени,
Изумляясь
До чего широка!*****
- Ген, а почему верлибр? Не было стремления к стройности и безупречности строгой рифмы?
- Да как тебе сказать… Для меня рифмованная строфа — ограничение. Нет! Не ограничение, а рамки, за которые все время хочется выйти. В свободу, в особую музыку верлибра, в особые отношения с вечностью, в индивидуальный ритм… Рифмованные стихи несут на себе печать времени, для каждой эпохи они свои, верлибр же стоит вне времени. Вернее, над ним. Своим тоном и музыкой, особой внутренней логикой… Особенным красноречием, построением строки, своей неповторимой энергией, неповторимым характером, наконец...
Мы незаметно перешли на ты, и я очень обрадовалась возникшему доверию.
- Ну да, у тебя особенные отношения со временем. Мне всегда это было интересно в литературе — как она борется с этой непобедимой категорией, как справляется с ее безжалостной неумолимостью.
- Да, время неумолимо… Но усилием мысли, душевным взлетом мы можем перекинуть мост через пропасть, в которую оно нас затягивает.
Когда стоишь на мосту, когда находишься между двух берегов, когда ты не тут и не там, возникает щемящее чувство неопределенности, случайности и необязательности существования, чувство некоей промежуточности. Сзади с тобой уже распрощались. Впереди тебя еще не встречают. Где ты? И есть ли ты вообще?******
Мы все бродили и бродили по его любимому Петербургу, которому не конца и края, и не было конца и края нашей беседе. Словно мы преодолели время и вышли на иную траекторию, где не действительны земные законы. Это была территория счастья, и мы бродили по ней, наслаждаясь немотой пространства и бессилием времени. Да, этот город располагал к неизъяснимому. Сам дух великого Петра позволял нарушать природное и материализовать несбыточное. Самый предумышленный и самый непредсказуемый город!
Подойдём к эшафоту
взберёмся по ступеням
осмотрим плаху —
удобная ли она?
Попрыгаем по доскам —
крепкие ли они?
Сядем на край
свесив ноги
поболтаем
о том — о сём
помечтаем о близкой казни
вспомним друзей нашего детства —
какие они были сорванцы!
вспомним наших юных возлюбленных —
какие они были скромницы!
припомним гибель Атлантиды —
какая цветущая была страна!
и падение Трои —
как упорно она защищалась!
и пожар Рима —
как долго он горел!
Устав от воспоминаний
спрыгнем с эшафота
и разойдёмся по домам
кого будут казнить
пока неизвестно
быть может и нас.*******
Примечания:
* Имеется в виду роман Геннадия Алексеева «Зеленые берега» (1984), повествующий о фантастической любви автора и великой певицы прошлого Анастасии Вяльцевой
** отрывок из романа «Зеленые берега»
*** отрывок из романа «Зеленые берега»
****отрывок из романа «Зеленые берега»
***** верлибр, взятый в качестве эпиграфа к роману «Зеленые берега»отрывок из романа «Зеленые берега»
******отрывок из романа «Зеленые берега»
*******верлибр «Перед казнью. Из средневековых стихов» 20.12. 1980
Геннадий Алексеев (1932 - 1986) — русский писатель, поэт, художник, искусствовед, создатель русского верлибра. Беседка писала о его романе «Зеленые берега». и одноименном спектакле.
Из цикла "Невидимые свидания"