Но то, как Митурич, иллюстрируя книгу А. Коваленского «Гуси летят» (1926), поступил вопреки намерению поэта, заставило меня вернуться к избитому мотиву.
Найти книгу бесплатно я не могу, а тратиться на что-то помимо еды, не хочу принципиально. Поэтому перепишу доступное.
«Коваленский был человеком тени, несомненно, посвященным в тайны некоторых мистических европейских сообществ, ему было что скрывать <…> Коваленский… был от рождения большой барин, чуть ироничный, чуть лукавый, он обо всем вспоминал с полуулыбкой. Революция застала его эстетом-денди, блестящим богатым молодым помещиком, одним из первых дореволюционных московских автомобилиcтов, человеком, посвященным с детства в высшие мистические тайны. В другую эпоху он был бы очень заметной фигурой. К большевикам он приспосабливаться не пожелал, оставаясь в тени ради самосохранения. Он вспоминал одного француза, который на вопрос: «Что вы делали в годы террора?» отвечал: «Я оставался живым» <…>
Чем особенно ценны и дороги Коваленский и Андреев [мистик]? Тем, что они как личности развивались в России в среде внутренней эмиграции, вне советской культуры, не вступая с нею в контакт. Когда Андреев не был бойцом погребальной команды, он добывал скудные средства на пропитание ремеслом шрифтовика – писал вывески для всяких коммунальных служб – и был озабочен не их содержанием, а количеством знаков. У Коваленского же вовлеченность в систему была все же чуть более нагружена смыслом. Он сочинил, в стихах и прозе, как минимум 34 книги для детей: ровно столько значится в каталоге Российской государственной библиотеки. Многие книги на протяжении примерно пятнадцати довоенных лет выходили повторными изданиями. Разумеется, писание детских стишков было формой социальной адаптации – и одной из лучших при этом в то кромешное время <…> хотя большая часть его книжек была про природу (или уничтожение мух), он, тем не менее, не чурался писать и про железную дорогу, и про крестьянского мальчика <…>
Или взять одну из лучших детских книжек Коваленского – «Гуси летят», оформленную Петром Митуричем. Эта довольно длинная поэма, написанная отнюдь не детским размером и лексиконом, рассказывает о вольных перелетных гусях и тоске их домашних родичей, не способных летать.
… в небе над полями
в недостижимой высоте,
шумя могучими крылами,
играя в солнечном луче,
на север, с дальнего зимовья,
несется птиц тяжелых ряд, –
то гуси дикие к гнездовью
назад, на родину, спешат.
На земле в это время происходит следующее:
А по деревне там и сям,
по грязи ковыляя жалко,
задравши клювы к небесам,
торопятся, бегут вразвалку –
стада домашние гусей.
И все – от мала до велика,
приветствуют тоскливым кликом
воздушный путь своих друзей.
Вон там – гусак спешит, гогочет,
Стремится крылья развернуть,
лететь он вольной птицей хочет,
манит его далекий путь!
Но бесполезны все усилья,
и смотрит он тоскливо вслед, –
подрезанные слабы крылья,
подняться в воздух силы нет!
Потом, когда дикие гуси остановились передохнуть на озере за деревней, к ним, тяжко переваливаясь, добрались кое-как домашние. И
… дикий гусь гусей домашних
встречает, мирно гогоча,
своих сородичей вчерашних
в закатном отсвете луча.
Но как только начинается вольное общение перелетных и их бескрылых родственников,
Вдруг там, где берег скрыл камыш,
охотник выстрелом зловещим
вечернюю нарушил тишь.
Блеснула молния из дула,
над водной гладью дым повис…
В итоге – дикие гуси улетают, а бессильные домашние возвращаются в деревню:
Тоскливо, грустно, вперевалку
они бредут к своим дворам,
а там хозяйки длинной палкой
их загоняют по домам.
Грустная история. И не шибко детская <…> те, кто работали в советской детской литературе, понимали мотив домашних гусей однозначно <…> Коваленский вряд ли был похож на домашнего гуся. В силу каких причин он остался в России, сказать теперь уже невозможно. Жизнь его была раздавлена [арестован в 1947-м по делу Д. Андреева, сидел до 1957-го], книги не написаны, а написанное – уничтожено» (https://zerkalo-litart.com/?p=4825).
И вот как возразил Митурич Коваленскому.
Казалось бы, многозначительно обрублены ноги у учителя, наверно, в прошлом дворянина, не эмигрировавшего из Советской России. Во избежание подрыва экономики страны с 1918 выезд из страны был ограничен. «Формально для выезда за границу надо было просто купить заграничный паспорт за 35 рублей. В реальности требовалось получить справку у местного отдела ГПУ/НКВД, а также иметь поручительство двух человек. Желательно, чтобы это были коммунисты или даже советские работники» (https://news.ru/society/sorvali-zheleznyj-zanaves-kak-v-rossii-zapreshali-i-razreshali-vyezd-za-rubezh/). Что гарантировало возврат уезжающего.
Но. Этот обрыв ног вполне укладывается в уже известный для Митурича стилевой приём – динамика. Во имя неё у пацана на переднем плане такие нарочитые зигзаги на сапогах (или что там?). Во имя неё оборваны парты, фигуры некоторых учеников, так размашисто изображены бревенчатые стены класса, так нахально обозначен солнечный свет, врывающийся в окна, и выбран сам сюжет – неразрешённый учителем взрыв радости и как хаотически бросились к окнам ученики: смотреть, как гуси возвращаются из тёплых стран. Сама географическая карта, пусть и взятая как бы в тюремную решётку, воспринимается образом глобальной динамичности.
А вот противоположным, тоже известным для Митурича, стилевым признаком является сдержанность – только два цвета: чёрный и белый. Будто так гравюра требует, но на самом деле нет.
Ну и столкновение этих противочувствий даёт катарсис, расшифровываемый как идеал типа Высокого Возрождения (гармонии низкого – динамизма и высокого – сдержанности), то есть общенародная уверенность в 1926-м году, что социализм в стране скоро будет построен. Особенно об этом кричит то, как много учеников в классе – это образ культурной революции в стране
«Каждый населённый пункт с числом неграмотных свыше 15-ти должен был иметь школу грамоты (ликпункт). Срок обучения в такой школе составлял 3−4 месяца. Программа обучения включала чтение, письмо, счёт. В начале 1920-х годов было уточнено, что занятия на ликпункте имеют своей целью научить читать ясный печатный и письменный шрифты; делать краткие записи, необходимые в жизни и служебных делах; читать и записывать целые и дробные числа, проценты, разбираться в диаграммах и схемах» (https://diletant.media/blogs/65662/43842282/).
Социализм без грамотности не мыслился.
Вопреки настроению Коваленского.
Другая картинка из иллюстраций к той же книге.
Тут жёсткость приёма «сдержанность» (белое, чёрное и больше ничего) бьёт, можно сказать, по глазам. Потому что тут как бы два неба. Одно, где ни облачка, вверху, второе – отражение его в мокрой грязи (видно, сегодня был дождь, и всё сверкает в отражении; брёвна избы намокли и тоже сверкают; и крыша).
Противоположный динамизм устроен неожиданно – небрежностью по отношению к некоторым местам изображения, - небрежностью, как бы подчёркиваемой фантастической тонкостью и точностью других мест: оперения домашних гусей, молодых, только-только прорезавшихся листиков берёзы, старушечьего квадратного лица, бородатого и в шапке мужика за околицей, остановившегося посмотреть полёт диких гусей. А вот небрежно Митурич отнёсся к изображению следующего. Странно, что дорога пролегает изрядно выше дома. Если гуси были «на озере за деревней», то неужели до него надо было переваливать холм? Естественней было б им со двора сразу спускаться к озеру. Теперь околица: ворота есть, а забора – никакого. Затем – забор двора избы вдруг обрывается, и сквозь это место виден ближний холм. Ещё в дорогу за околицей зачем-то вбиты два кола. И верхняя жердь ворот уж больно кривая. Ну и оборванность изображения крыши. – Всё это – вместе с темой весны – воспринимается как что-то разгульное, несуразное.
Третья картинка оттуда же.
Сдержанность по-прежнему в только двух цветах. А вот динамика исполнения только в одном, вроде – в обрыве изображения ствола дерева. Нарисовать около 300 листочков – это, знаете, не динамика, а, наоборот, выдержка. Ведь не абы куда врисован каждый листик, а довольно точно на место… Или так только кажется (психология вмешивается). На самом же деле, наоборот, при известной сноровке, можно считать, что этот разброс такой массы отдельных точек как раз и есть динамизм.
Я вспоминаю, как я на некой лекции в институте восхитил соседа по парте, рисуя в тетради дрожащую черту нарочно дрожащими пальцами как бы это иголки, водя пальцы с ручкой быстро-быстро слева направо всё шире и шире, а кисть руки плавно опуская всё ниже и ниже. Несколько секунд – и пышная ель смотрелась на тетрадном листе.
Не знаю, как всё это в чтении, но я, сочиняя, и подчиняя всё железной логике, получил удовольствие, хоть танцевал от известных «сдержанности» и «динамизма».
5 сентября 2024 г.