В третьей книге «Законов», когда Платон обращается к проблеме государственного устройства, его рождении и гибели, он — устами афинянина — вспоминает пример персидской монархии, которая достигла своего величия при Кире Старшем. Позволю себе цитирование [советую прочесть всё рассуждение 693с-696с]:
Персы при Кире держались середины между рабством и свободой и стали сначала свободными сами, а затем – господами над многими другими. Но, будучи правителями, они уделяли подчиненным долю в свободе и относились к ним как к равным, так что воины были в большой дружбе с военачальниками и охотно шли навстречу опасности. Если кто из них был разумен и мог подать совет, царь не завидовал, но позволял быть откровенным и ценил тех, кто мог быть советчиком; он давал им возможность публично проявлять свою разумность, и потому в ту пору персам все удавалось благодаря свободе, дружбе и обмену мнениями. <…> Почему же это погибло при Камбисе и снова почти возродилось при Дарий? Хотите, прибегнем в наших рассуждениях к своего рода предвидению? <…> Итак, я догадываюсь относительно Кира, что в общем он был хорошим полководцем и любил свое государство, но совершенно не воспринял правильного воспитания и не проявил разума как домохозяин.
Таким образом Платон отвечает на вопрос, который сегодня будет стоят на повестке дня: по какой причине Ксенофонт окончил «Киропедию» трагической картиной разрушения империи Кира? Нельзя ли усмотреть здесь попытку показать неоднозначность его правления, неидеальность? И позволяет ли это, в таком случае, смотреть на «Киропедию» как на произведение-перевертыш, которое в строгом смысле ничего не утверждает и не проповедует? Videtur, quod sic. Чтобы подтвердить этот тезис, я прибегу к анализу «Киропедии», прибегая к работам Gera (1993) и Nadon (2001).
В «Киропедии» мы видим постепенный переход от персидской республики к монархии Кира Великого. Но начинается биография Кира с подробного рассказа о персидском строе и воспитании, который ведется, в отличие от последующего повествования, в настоящем времени. На это обращают внимание исследователи, полагая, что настоящее время делает рассказ о республиканской Персии вневременным, идеальным, а также содержательно сближает его с другой работой Ксенофонта, «Лакедемонской политией», в которой мыслитель рассуждает о государственном строе Спарты. Черты республиканской Персии оказываются очень похожими на черты республиканской Спарты за исключением некоторых жестоких излишеств, которые допускали спартанцы (например, вместо пряника и кнута они чаще пользуются похвалой и порицанием — см. I.II.12) А насколько вы помните из предыдущих постов, Спарта была примером для афинской аристократии, уставшей от гражданских противоречий и своего бедственного положения во время Пелопоннесской войны. Увлеченность афинян Спартой (и Киром!) подтверждает другой диалог, который приписывают Платону (см. Поля Шори, «Что говорил Платон?» — альтернативная позиция об авторстве диалога), «Алкивиад I» (см. 120а-124b).
Несмотря на то, что Ксенофонт одаривает нас полноценным описанием республиканского воспитания, необходимо отметить, что сам Кир в это описание не включается. Он получает «мультикультурное» образование, поскольку в двенадцатилетнем возрасте отправляется в Мидию, ко двору своего деда, Астиага, сменив персидскую (спартанскую) простоту на мидийскую роскошь. Ксенофонт восхищается красотой и богатством своего деда (см. I.III.1-3) и сам позволяет облачить себя в дорогие одежды. При этом он критикует чрезмерную роскошь стола Астиага, а когда ему предлагают вкусить яства, выбирает простое мясо, которое раздает позже тем, кто проявлял себя достойным образом (см. I.III.4-7). Это лишь один из многочисленных примеров, показывая то, как успешно Кир синтезирует идеалы Персии и Мидии, предлагая персам новую мораль и совершая переоценку всех ценностей. И первое, что пересматривает Кир в персидском идеале, — это отношение к воздержанию и смирению.
Путь Кира от предводителя небольшой группы персов до полноправного монарха целой империи нельзя назвать быстрым. Он включал в себя несколько реформ армии, изменение «идеологии» и множество политических манипуляций, на которые обратил внимание Макиавелли. Три этих элемента, по-разному сочетаясь, сопровождают нас от второй и до седьмой книги, в которой Кир пожинает плоды произведенных изменений, став полноправным правителем.
Первая реформа армии сюжетно следует из диалога Кира и Киаксара в начале второй главы. Обсудив численность армии ассирийцев, они приходят к неутешительному выводу: даже если все персы будут принимать участие в сражении, они всё равно не смогут превзойти армию Ассирии числом. Тогда Кир предпринимает иной стратегический ход: вооружить простолюдинов. Этот тезис определенно нуждается в пояснении; дело в том, что в Спарте, как и в придуманной Ксенофонтом Персии, было разделение на элиту и «всех остальных». В «Киропедии» для обозначения граждан, обладающих равными правами, используется термин «гомотим» — это политическая элита Персии, которая прошла через персидское воспитание. Остальная часть армии персов — простой люд, обучение не проходивший и о правовом равенстве не подозревавший, но вынужденный теперь подозревать, поскольку это стало стратегически необходимо Киру:
Если бы я был на твоем месте, Киаксар, то постарался бы поскорее изготовить оружие для прибывающих сюда персов — такое, каким вооружены наши воины, называемые гомотимами. Оно состоит из панциря, одеваемого на грудь, плетеного щита, который носят в левой руке, кривой сабли или секиры, которую носят в правой. Подготовив это снаряжение, ты тем самым доставишь нам возможность совершенно безопасно атаковать врага, который предпочтет сопротивлению бегство. (II.I.9)
Очевидно, что такое преобразование оказывается оправданным. Однако интересно, что меняется не только структура армии, но и роль ее частей и войск в бою. Сам Кир политически заявляет о равенстве прав, а во второй главе косвенно обсуждает это решение с гомотимами, которые поддерживают это равенство ввиду утверждения нового неравенства — неравенства распределения наград за храбрость. Это интересный ход, поскольку он показывает манипулятивную природу Кира. Произнося перед народом речи о равенстве прав, он не предоставляет им полного равенства возможностей, поскольку те, кто впервые берутся за оружие и не прошли должной моральной подготовки, будут действовать менее эффективно, чем те, кто за это оружие брался и с детства воспитывался соответственно. Таким образом, доблесть гомотимов будет проявляться ярче, и они будут получать больше. Однако это не смущает простой народ: уже в третьей главе мы видим речь Феравла, перса из народа, который считает такую форму распределения наиболее справедливой. Вот, что он говорит:
И хотя гомотимы, как мне известно, весьма кичатся той легкостью, с какой они переносят жажду, голод и холод, они плохо представляют себе, насколько мы приучены к тому же, и притом гораздо лучшим учителем, чем тот, который обучал их. Ведь нет лучшего учителя, чем нужда, а именно она обучила нас всему этому. (II.III.13)
Таким образом, идеал персидской добродетельности начинает постепенно смещаться в пользу утилитарной полезности, а позже — полиэтничности. Вторая реновация персов — это создание кавалерии, которое до этого не представлялось возможным, поскольку в Персии не было условий для содержания коней. Однако именно персидская конница играет решающую роль в окончательной победе над ассирийцами. Хотя, конечно, самостоятельно персы не смогли бы одержать победу: Ксенофонт многими способами указывает на способности Кира разделять и властвовать. Чего только стоит диалог между Киром и армянским царем, в ходе которого перс, желая достигнуть собственной политической цели (его интересует казна и человеческий ресурс), заставляет своего противника признать, что тот совершил фатальную ошибку:
— А если ты узнаешь, что он перешел на сторону врага, как ты поступишь в этом случае?
— Казню его, — ответил армянский царь. — Чем умирать, будучи изобличенным во лжи, я лучше умру, говоря правду. <…>
— Пусть будет так. Таков, значит, тот взгляд на вещи, который ты полагаешь справедливым. Но, основываясь на этом, как ты посоветуешь нам поступить?
Царь Армении замолчал, не находя в себе сил посоветовать Киру казнить его, но и затрудняясь в то же время предложить Киру поступить иначе, чем он сам, по его же словам, поступил бы в подобном случае. (III.I.12-13)
Таким образом, вместо идеального правителя мы «по ходу пьесы» постоянно сталкиваемся с разумным манипулятором, знающим цену деньгам, умеющим лавировать между различными политическими «лозунгами», способным ко лжи и обману, честолюбивым, использующим собственные политические инстинкты и желания различных слоев себе на пользу. Все эти таланты позволяют Киру изменить персов, как гомотимов, так и простолюдинов, нивелировав ценность классического персидского воспитания.
Когда Кир разбивает ассирийцев, они, спасаясь, укрываются в Вавилоне. Город хорошо укреплен, провизии в нём хватит на двадцать лет, но Хрисанф отмечает слабое место — река шириной в два стадия, текущая посреди города. Тогда Кир приказывает копать рвы, чтобы отвести в них воду. Приготовления оказываются законченными вовремя, в тот день, когда в Вавилоне «наступает такой праздник, во время которого все горожане целую ночь пьют и гуляют». Везение позволяет Киру взять город и наконец-то стать полноправным монархом. С этого момента отношение Кира к персам, в том числе к «гомотимам» (букв. «равночестные»: так называлась небольшая дружина из наиболее знатных Персов), преданно служившим ему, радикально меняется. Если в военное время они были ему необходимы как соратники, то теперь он видит в них политических конкурентов и использует всю свою политическую и экономическую мудрость, чтобы выгодно выглядеть в глазах своих подданных. Ксенофонт сам обращает наше на это внимание:
Себя самого Кир также хотел теперь окружить такой обстановкой, какая по его мнению, подобала царю. Однако он решил сделать это с согласия друзей с тем, чтобы потом возбуждать в них как можно меньше зависти, когда он станет появляться на людях в редких и торжественных случаях. Для этого он прибегнул к следующей уловке: пришел с наступлением дня в такое место, которое казалось ему наиболее подходящим для его цели, и стал там принимать всех, кто хотел о чем-либо спросить, давал им ответы и отпускал. (VII.V.37)
Трюк удался Киру на славу; окружая себя толпой и не позволяя своим друзьями подойти к себе, он вынудил их самих предложить ему обзавестись собственным домом. Далее следует достаточно длинный пассаж о том, кого Кир определил себе в «мушкетеры» — его стражей становились евнухи, поскольку они не обладают своей семьей и их благосостояние целиком и полностью зависит от благосостояния их правителя, что также является проявлением политического здравомыслия. Помимо этого, Кир избирает себе армию для защиты от недовольных масс, причем составляют её не воины, которые шли за ним в поход, а те простолюдины, которые оставались всё это время в Персии, поскольку таким образом Кир сможет сделать их обязанными за спасение от нищеты и трудной работы на скалистой земле.
Самым ярким свидетельством реформирования идеологии Кира становится его речь (VII.V.72-86). В этой речи переход от добродетельности ради самого Блага, почитания богов из-за их величия окончательно закрепляется в формуле «мы делаем это не просто так, а ради обогащения и дальнейшего удовлетворения». Приведу здесь один из ярчайших фрагментов речи, позволяющий опознать стремление к практической пользе:
Вот почему я утверждаю, что теперь, как никогда, нам надлежит стремиться к благородному совершенству, чтобы наилучшим и приятнейшим способом насладиться счастьем и не испытать самой большой неприятности. Ибо не так страшно не достичь счастья, как горько лишиться уже достигнутого. (VII.V.82)
Кир делает всё, чтобы сохранить своё положение, перестраивает общество и мировоззрение своих подданных таким образом, чтобы удержаться у власти. Так, он становится даже выше богов, поскольку его образ идейно осмысляется как воплощенное совершенство, к которому необходимо стремиться:
В действиях Кира мы можем усмотреть отражение и другого его убеждения: властители должны отличаться от подвластных не только своим личным совершенством, но и способностью очаровывать других. (VIII.I.40)
При виде Кира все простерлись ниц, может быть, по примеру некоторых, кому так было приказано, а может быть, и от впечатления, произведенного роскошным облачением и величественным видом Кира. До того никто из персов не падал перед Киром ниц. (VIII.III.14)
Невозможно сказать, что эти меры не являются эффективными: в заключительной книге мы видим, что Кир Ксенофонта достиг всей полноты жизни, создал великую империю, которая при нём только процветала. Однако не являются ли все эти изменения свидетельствами того, что при строительстве империи Кир уже заложил в неё зерно разрушения и падения? Кажется, он предчувствует это перед своей гибелью (которая очень похожа, между прочим, на смерть Сократа), когда в его прощальной речи можно заметить некоторые оттенки сомнения в прочности основанной им державы. Так каков конечный смысл «Киропедии»? Узнаем, как полагается, в следующей серии — седьмой и последней.
Итак, концовка. Наконец-то моё обещание ответить, что она собой представляет, будет исполнено. Начну с того, как понимается она обычно. Есть несколько основных стратегий интерпретации восьмой главы, которые навеяны аксиоматическим взглядом на Кира как на идеального правителя с точки зрения Ксенофонта. Первая из таких стратегий состоит в том, чтобы признать восьмую главу «Киропедии» подложной, аргументируя от филологии. Этот взгляд на вопрос редко встречается у современных теоретиков, поскольку ещё в девятнадцатом веке сильные доводы в поддержку аутентичности восьмой главы были предложены Густавом Эйхлером (Gustav Eichler (1880)). Вторая стратегия позволяет решить соответствующую смысловую загадку, сохранив образ идеального Кира, то есть придумать такую интерпретацию, которая не лишала бы главного героя его идеализированного флёра. Например, утверждают, будто в последней главе показывается не крах самого Кира, но упадок его искусства ввиду неразумного правления сыновей царя. Это хороший интерпретационный ход, который отвлекает нас от явной проблемы.
Проблемы того, что идеала в «Киропедии» на самом деле нет нигде. Идеален ли Кир, которого политические условности заставляют не испытывать ни к кому дружескую симпатию или любовь, ограничиваясь исключительно тем, что может быть полезно для государства? Идеальна ли, с другой стороны, показательная любовь Панфеи и Абрадата, которая выставляет себя таковой лишь вовне? Идеальна ли персидская республика, которая воспитывает в избранных гражданах идеал добродетельной жизни ради неё самой, пока большая часть населения Персии не способна получить то самое возвышенное воспитание? Идеальна ли империя, выстроенная Киром, раз она разрушается почти сразу после его гибели?
Нет. И это приводит нас к другой, более фундаментальной идее, которая сближает образы Кира и Сократа. На смертном одре Кир беспокоен; его беспокоит вопрос бессмертия души, к которому он несколько раз возвращается:
Итак, если все обстоит таким образом, как я думаю, и душа действительно покидает тело, то вам надлежит и к моей душе относиться с благоговением и выполнять мои просьбы. Если же дело обстоит не так и душа, оставаясь в теле, умирает вместе с ним, тогда бойтесь, по крайней мере, вечно сущих, всевидящих и всемогущих богов, которые весь этот миропорядок сохраняют нерушимым, непреходящим, безупречным, исполненным невыразимой красоты и величия, — бойтесь их и не совершайте и даже в помыслах не допускайте ничего кощунственного и бесчестного. (VIII.VII.22)
Эта речь о божествах чем-то напоминает христианский образ возвращения блудного сына. Поставив себя сначала с ними вровень, позже Кир снова возвращается к самому себе, к переживанию смертности, тления и разрушения. Проявляя видимое спокойствие перед гибелью (Кир говорит о том, что счастлив, поскольку достиг всего, чего можно было пожелать), он всё же беспокоится о вопросах метафизического характера. И в них-то открывается истина, которую пытается передать Ксенофонт: жизнь политическая никогда не свободна от трудностей и переживаний. Решение старых проблем производит новые, и коррумпированная республика, став Империей, становится хрупкой, балансируя на лезвии ножа. Что спасает от тления? Обращение к #бесконечновечному (передаю привет идущему к реке), то есть созерцательная жизнь. Это положительно простая мысль, которая напоминает философу о его патологической нужности. Потому что там, где заканчивается праксис, где он доходит до своих высот и разбивается, вперяясь в облачную крышу, начинается время и место идеи. Наше время и место.
Александра Ильина (а.и.)